Радько заметно оживился.

– А, йобаный пагалаве у Бармалея на днюхе выступал английский музыкант Брайан Ино, он коллекционирует запахи – невьебенно-уникальные запахи. Он хранит их в огромных коробках, которыми уставлена вся его комната. Кроме него, в Англии этим занимается королева, и вот они собираются вместе, и если у Елизаветы не оказывается какого-то образца, он его в коробочке во дворец везёт. Брайан Ино привез Бармалею аромат полевых цветов – и Бармалей так усердно нюхал, что ночью у него температура сорок установилась.

За Блайвасом никогда не заржавеет – посыпались ласкающие слух сравнения:

– … или запах говна пожилой негритянки, накануне обожравшейся тухлой рыбой, выловленной в низовье Миссисиппи в девятую фазу лунного противостояния.

Штрум с грохотом поставил бокал на стол:

– Приезжал Бармалей?

Блайвас кивнул и важно засопел. Штрум уточнил, когда. На что Блайвас ответил:

– Сегодня мы его проводили в аэропорт.

Радько мельком посмотрел на девушек и сказал:

– А чокак, правда штоле что некрасивых тёлок ебут чаще чем красивых? В чём подвох? Только девчат, не берите на себя, то не про вас ваще. ОК?

Марина, устремив свой пылающий взгляд на Андрея, скромно заметила:

– По теме не знаю, я красотка и ебут меня ежедневно.

– Кто бы сомневался, – промурлыкал Радько.

– Ну хз. кто дает – тех ебут, – предположил Андрей.

Марина звонко рассмеялась, на её шее зазвенело монисто, в ушах беспокойно качнулись серьги.

– Кто грамотно просит, тем дают.

– В итоге выбор за девушкой, – сказал Радько. – Но некрасивые дают без выебонов. Или наверное сосут лучше.

Блайвас возразил.

– Ой не факт! Некоторые себя такими королевами считают, что мама дорогая!

И расхохотался:

– Гыгыгы. Бог никак крокодила выебать собрался и никак не решится, совета хочет.

Заметив недовольство на лице Марианны, Радько поднял бокал:

– Поднимаю тост за двух прекрасных жемчужин, которые украшают наш стол!

Марианна чокнулась бокалом вместе со всеми, но не притронулась к вину. Сверкнув синими глазами, она поставила бокал и вышла из-за стола. Она рассматривала любовь как серьёзный жизненный выбор, который требует иной обстановки, чем эта простота нравов.

Могучее туловище Штрума накренилось. Он сказал, обращаясь к Радько:

– Видимо тебе не хватает любви, не иначе.

– Вообщем-то мы здесь с вами собрались только потому, что кто-то кого-то когда-то полюбил и поимел.

– Я думал, мы здесь по другим причинам.

– По другим причинам ты был бы в унитазе с миллионом твоих братьев, – живописал Радько. – Так что ты – победитель. Давайте выпьем за любовь!

– Всегда уважал тебя за стойкость характера и мастерство тонкости юмора. – Штрум поднялся и пошёл вслед за своей подругой. Она выбирала десерты.

– Марьян, что случилось?

По её взгляду он понял, что ей тут надоело. Как и ему. Незаметно подобрался Блайвас.

– Бармалей приедет на той неделе. Я скажу ему насчет тебя. Может, организую встречу.

Штрум неоднократно слышал от неповоротливого, как правосудие, Блайваса, подобные обещания «решить вопрос», «поработать на перспективу», они утратили прелесть новизны и пахли как то негритянское говно, о котором говорили за столом. Но в этот раз обещание прозвучало убедительно, тем более что сейчас Блайваса никто за язык не тянул.

Радько продолжал свой трёп:

– Вот интересно: людей можно ебать, но нельзя есть, и наоборот – животных можно есть, но нельзя ебать…

Штрум был утомлён и никак не мог отдохнуть: ночью он раз по двадцать внезапно просыпался, преследуемый кошмарами. Ему удавалось забыться в объятиях Марианны, но ненадолго. Во сне он разговаривал, кричал и будил её, но она не понимала его слов.

Однажды утром, после того, как ночью ему приснились убитые чурки, он пробудился, измученный страшными видениями и слабый, как ребёнок. Бледные стрелы зари уже пронизывали оконные занавеси. Марианна, сидя у изголовья, массировала ему виски. Она смотрела на него с сестринской нежностью и платком вытирала ему со лба холодный пот. В ней была вся свежесть ранней юности. Он любил её больше, чем кого бы то ни было, и, конечно, больше, чем себя, и вот, раз в жизни, в силу этого жадного чувства он приблизился бы к евангельскому идеалу – если бы Евангелие говорило о такой любви. «Вспомните, что Христос был неизменно печален». Всё то, что составляет её сущность, принадлежит ему, только он знает всё то душевное и физическое богатство, которое он получил от неё, как дар – и так будет всегда.