— А я вот тоже пришел…

— Зачем? — улыбаюсь я.

— Поговорить, конечно, — серьезно смотрит он, но как-то печально и насмешливо.

— Зря, — тихо отвечаю я. — Все, что должно…

— Давным давно было сказано, — заканчивает он. — Знаю.

Как и я. Но… это не мешает. Скорее наоборот. Только теперь, только здесь и сейчас это стало по-настоящему нужно.

— Ты устала, — он не спрашивает, он утверждает.

— Да, наверное.

От его слов хочется зябко кутаться в тьму и огонь — и плакать. Я, Дарра… плакать, как маленькая девочка, слишком долго стоявшая в темноте в страшном подвале одна и наконец нашедшая кого-то, кто разделит с ней страх и одиночество… Не за этим ли пришел сюда и Аххи?

— Все слушаешь?

— Ты же знаешь.

— Я вот тоже начал, — неожиданно сказал он.

— И как? — с любопытством спрашиваю я.

— Гадость, — сплевывает он в костер. — Но затягивающая, однако.

— Я все думаю, сколько же нас, таких…

— Ну его. Много, что ж тут думать? Остается только надеяться, что…

Я знаю. Я все знаю. Сколько сотен, тысяч раз я повторяла себе те же самые слова?

— А может, прав Сиррин? Тьму на плечи…

— Которую? — сердито вздыхает Аххи. — Развелось тут, понимаешь… не продохнуть. А они все… Мало же! И Силы, и места, и мира этого! Ну на что, скажи мне, на что мы им всем сдались?

— Просто мы очень хорошие, — пробую пошутить я.

— Скорее, вкусные, — хмыкает в усы Аххи. — Только вот что они тут есть собрались — ума не преложу. Ведь не нас же, в самом-то деле. Смешно это просто.

— Смешно, — соглашаюсь я. И не говорю, что и жутко тоже.

Аххи замирает, тревожно вслушиваясь в ночь.

— Ах… Опять!

Злость. Злость звенит, переливается, сверкает в его голосе. Злость безысходная, бессильная. Как моя.

— Прости, Дарра, — поднимает он на меня глаза. — Я пошел.

Он не говорит очевидного «мне надо» или «сама же видишь». Потому что и вижу, и надо.

— Иди, — соглашаюсь я. И не добавляю того, что обязательно сказала бы еще полгода назад. Потому что слова «тебе помочь?» столь же не нужны, как и объяснения. Нечем. А раз нечем, то и смысла пытаться? Я даже не представляю, как Аххи собирается решать то что-то, что поймало его даже тут.

— Если… Когда… В общем, — неожиданно просящее говорю я, — ты заходи, хорошо?

Он кивает, не слушая, он прикидывает что-то в уме, скорее всего, производя печальные расчеты возможных действий на основе имеющейся Силы. Впрочем, я могу и ошибаться. И когда он поспешно идет к ближайшему камню (все правильно, так легче открыть…), я еле сдерживаюсь, что бы не крикнуть ему «удачи!». Но молчу. Потому что Боги не верят в нее. Даже те, кому не хватило смелости или очевидности признаться себе в печальном слове бывшие.

Я смотрю ему вслед и стараюсь не думать. Ни о том, куда и как он идет, ни о том, увижу ли я его потом. Вместо… вместо думается о другом. Что Аххи прав, им что-то нужно, не может быть не. И раз брать здесь особо нечего… неужели таки мы? Или просто то, что стоим на дороге, а мир слишком массивная штука, чтобы его обойти? Наверное, это самая неприятная причина. И самая вероятная. Потому что иначе я и вовсе не представляю — зачем. А самое обидное то, что, на самом деле, это ничего не меняет. Ничегошеньки.

Колючий свет холодного утра плутал в пыли. Зябко кружились пыль и роса, сорванные ветром. Непривычная, почти чужая тишина обволакивала все вокруг. Тишина, в которой не было даже его. И… сначала это было почти блаженством. Потом пришел страх. Если он замолчал, значит, я больше не нужна. То есть нашелся кто-то, кто откроет… открыл…

Оказывается, осколки Силы — это не так уж мало. По крайней мере на прощупывание границ мира их хватило. Все на месте. Значит, не открыл. Откроет? Кто? Где? Когда? И… я ведь ничего так толком и не успела! Страх был… страхом. А я забыла, давно забыла, что умею бояться. Я знала, что сумею принять смерть, и наказать врагов, и жить — даже так, но… Если не успеть? Открыт наш мир, мерзко открыт кем-то, не особо понимавшим и задумывавшимся над тем, что он делает. И не помогла даже Сила Спасителя, до которого нам, даже вшестером… Тогда вскрыли одну броню, более прочную, внешнюю. Но оставалась внутренняя, та, которая мы. И если… Тот… та… когда… И можно было уйти тропами Межреальности куда-нибудь и куда угодно. Быть может, так и стоило сделать. Тогда, давно, но… Я осталась. Сила… Сила никогда не привязала бы так к миру, этому или любому другому, как боль и надрыв, как попытки вывернуться — даже из себя. И… моя игра страшна. И захватывающа. Я… никогда не играла со столь незначительными шансами на успех. И — с таким противником. Я не уйду. Как не ушла Зенда, Сиррин, Аххи, тот же Шаадан. Уккарону все равно, но я не думаю, что так лучше. Я не уйду. И придется будить ветер, придется слушать и искать. Если еще не поздно, значит, можно успеть. Значит…

Его голос ударил по сознанию — привычной болью, из которой потихоньку, как разведчики вражеской армии, пробирались слова. И… я была рада. И боли, и… даже ему. А он почуял. Но пожалуй, так даже лучше. Буду хорошо слушать — и услышу…

— Дарра?

Сиррин сегодня непохож на себя. Отчаянье давно переросло в злость, а злость — во что-то другое. Он непривычно спокоен, почти суров, он больше не мечется и не дрожит. И не ждет. Хотя нет, тут что-то есть…

— Дарра, мне нужна твоя помощь.