Тот кивнул:

– Надо бы посмотреть.

– Спасибо вам, Иннокентий Павлович, за содержательную беседу, – церемонно сказал Алексей, поднимаясь с лавки.

– А кто ж режиссера-то убил, сыщики? – спросил тот, прищурившись.

– Да по всему выходит Белкин.

– Белки-ин… С трудом верится. Ладно, пойдемте, я вас провожу.

…К даче, ныне принадлежащей Валерию Белкину, они пошли пешком. Держа ориентир на черный «мерседес», стоящий у ворот. Ворота были распахнуты. Подойдя поближе, мужчины услышали громкие рыдания. Рыдала Маня. Левая передняя дверца черного «мерседеса» была широко открыта, за рулем сидел тучный мужчина мрачного вида. Мужчина заметно нервничал. На крыльце стояла рыдающая Маня и высокая женщина лет сорока, очень на нее похожая. Женщина уговаривала:

– Манечка, девочка, ну поедем уже. Поедем.

– Я его дожду-у-усь, – всхлипывала Маня. – Где он, мама? Ну где?

– В тюрьме, – громко и отчетливо сказал Алексей.

Тучный мужчина стал вылезать из «мерседеса». Лицо его все мрачнело и мрачнело.

– Кто вы такие? – нелюбезно спросил он.

– Старший лейтенант Барышев. Оперуполномоченный.

– Начальник службы безопасности Алексей Алексеевич Леонидов.

– Дочь сказала мне, что Валерика подозревают в убийстве. Я не поверил.

– Напрасно. Мария! – крикнул Алексей. – Спускайтесь, он сегодня не вернется! А ваш попугай погибнет от жажды.

– Кешка спился, – мрачно сказал мужчина. – Что теперь с ним делать, ума не приложу! Маня! Я долго буду ждать?!

– Я его люблю-у-у… – рыдала Маня. – Я замуж за него хочу-у-у…

– Господи! Не выйдешь же ты замуж за уголовника! – всплеснула руками высокая женщина.

– Выйду, выйду, выйду!

– Жена декабриста, – вздохнул Алексей. – Времена меняются, но в жизни всегда есть место подвигу. Маня, он не за свободу.

Не за отмену рабства. Он человека убил. Спускайтесь.

– А… кого он убил? – с опаской спросил тучный мужчина.

– Евгения Рощина. Режиссера. Предположительно, – добавил Алексей.

– Боже мой! – ахнула женщина. – Какой скандал! И подхватив одной рукой объемную сумку, другой вцепилась в дочь и потащила ее с крыльца. Маня упиралась.

– Софья, ты поведешь «тойоту». Машину надо забрать, – велел мужчина. – А Маньку давай сюда, ко мне.

– Папа… Ну папа же!

– Дура! – рявкнул мужчина. И пожаловался: – Растишь их, растишь. Ни в чем не отказываешь. Репетиторов нанимаешь. Квартиры покупаешь. А получается вот что.

– Она вырастет, – утешил его Алексей. – Это переходный возраст.

– Дурь у нее переходная, – буркнул мужчина. – Манька! В машину садись!

– Скажите… – трагическим шепотом Маня обратилась к приехавшим мужчинам, – а я могу прийти к нему в тюрьму?

– Можете, – весело ответил Алексей. – Можете даже сесть рядом. Он в «обезьяннике».

– В… как?

– Езжайте домой, – вздохнув, посоветовал Барышев. И покачал головой: – Ведь вы же его вчера ненавидели.

– Это было вчера. А ночью я думала…

– Понимаю, – кивнул Алексей. – Нахлынули воспоминания. Мария, Белкин здорово попал. И не надо его жалеть.

Маню удалось-таки запихнуть в машину.

Мрачный мужчина, не прощаясь, захлопнул дверцу, и «мерседес» рванулся прочь. Следом поехала «тойота». Ворота пришлось запирать Барышеву.

– Вот как бывает, Леха, – сказал он, гремя засовом. – История повторяется, но в виде фарса. Не дай бог, с Маниными родителями что-нибудь случилось бы. Этот Белкин – ловкий парень.

– Или его вдохновитель Евгений Рощин. Надо ехать к его второй жене.

– Надо ехать к нашим женам. Хватит на сегодня.

– Думаешь? – с сомнением спросил Алексей. – У меня по плану тренер по фехтованию.

– С тренером поговорить успеешь. Сам сказал, он всегда дома. Сколько ему лет?

– Восемьдесят.

– Восемьдесят! – присвистнул Серега. – А он не того? Не маразматик? Всяко бывает.

– Марго говорит, в здравом уме и твердой памяти. Ну, все?

– Все. Поехали.

Барышев последний раз посмотрел на добротный кирпичный дом:

– Что теперь с ним будет? Вот так. Одни наживают, другие спускают. Если бы быть уверенным в том, что все твое достанется твоим детям…

Своих жен и детей они нашли возле каруселей. Из стоящего рядом шатра доносился рев моторов, аттракцион был заявлен как «Гонки по вертикали», а на площадке, где стояли карусели, гремела музыка. Какофония звуков будоражила души. Вкупе с весной она рождала ощущение праздника. Старшая Ксюша оседлала серую в яблоках лошадку. Младшая Вика рыдала и просилась туда же.

– Ты упадешь, – уговаривала дочку Анечка Барышева. – Давай я тебя на паровозике покатаю. На ручках.

В ответ Вика ревела.