– Эй, погодите минуту, – воспротивилась я. – Я в порядке. Дайте мне встать. Отвяжите эти ремни.

* * * * *

Был уже разгар утра, когда я освободилась из больницы. Я оделась и мерила шагами палату, когда явился Морелли с документами на выписку.

– Тебе позволили уйти, – сообщил он. – Будь я на их месте, просто перевел бы тебя на другой этаж в психиатрическое отделение.

Как исключительно зрелая личность я показала ему язык. Потом схватила сумку, и мы покинули палату до того, как появилась сестра с обязательной инвалидной коляской.

– У меня множество вопросов, – заявила я Морелли.

Он направлял меня к лифту.

– У меня у самого парочка имеется. Итак, что, черт возьми, произошло?

– Я первая. Мне нужно знать, что с Танком. Никто мне ничего вразумительного сказать не может. Он, э, знаешь ли?..

– Умер? Нет. К сожалению. На нем был бронежилет. Пуля опрокинула его на спину и оглушила. Он ударился башкой, когда падал, и вырубился на время, но сейчас он в порядке. И между прочим, где была ты, когда в него стреляли?

– Я лежала на полу. И только что встала с постели.

Морелли усмехнулся.

– Дай уточню. Тебя не достали пули, потому что ты спала на работе?

– Что–то типа того. У тебя звучит лучше, чем я выразилась. А что насчет парня с бомбой?

– Пока нашли ботинок и пряжку ремня поблизости того, что осталось от квартиры – а осталось, между прочим, не много – и несколько зубов на Старк Стрит.

Открылась дверь лифта, и мы вошли.

– Ты шутишь насчет зубов, верно?

Морелли состроил гримасу и нажал на кнопку.

– Кто–нибудь еще пострадал?

– Нет. Старушка шлепнулась на задницу, в точности как ты. Ты подтвердишь ее историю, что она стреляла в целях самообороны?

– Ага. Наркоман выстрелил первым, прежде чем она его взорвала. На стене должны быть следы… если стена еще сохранилась.

Мы вышли из вестибюля и перешли улицу к пикапу Морелли.

– Куда сейчас? – спросил Морелли. – К тебе? Домой к твоей матушке? Ко мне? Если ты еще не пришла в себя, добро пожаловать: можешь у меня остаться.

– Спасибо, но мне нужно ехать домой. Хочу принять душ и переодеться.

Потом я хотела поехать поискать дядю Фреда. Мне покою не давало желание отследить его шаги. Я хотела постоять на парковке, где он исчез, и попытаться поймать психические вибрации. Не то, чтобы мне когда–нибудь удавалось поймать психические вибрации от чего–то прежде, но… эй, ведь все всегда происходит в первый раз.

– Кстати, ты знаешь букмекера по имени Торчок?

– Нет. А как он выглядит?

– Итальянец среднего роста. Может, около сорока.

– Мне это ничего не говорит. Откуда ты его знаешь?

– Он посетил Мейбл, а потом навестил меня. Клянется, что дядя Фред должен ему деньги.

– Это Фред–то?

– Если дядя Фред хотел играть на скачках, почему бы ему не сделать ставку с сыном?

– Потому что не хотел, чтобы кто–нибудь знал, что он играет.

– Ох, да. Я как–то не подумала об этом.

Точно.

– Я говорил с твоим врачом, – сообщил Морелли. – Он сказал, что тебе полагается пару дней вести спокойный образ жизни. И что звон в ушах у тебя со временем пройдет.

– Звона уже гораздо меньше.

Морелли искоса взглянул на меня:

– Ты ведь не собираешься вести спокойный образ жизни, верно?

– Определи, что значит «спокойный».

– Посиди дома, почитай, телевизор посмотри.

– Может, что–то такое и сделаю.

Морелли въехал на мою стоянку и, развернувшись, остановился.

– Когда будешь в состоянии, тебе нужно заехать в участок и составить формальное заявление.

Я выскочила из машины.

– Ладно.

– Погоди, – сказал Морелли. – Я поднимусь с тобой.

– Не нужно. В общем, спасибо. Со мной все хорошо.

Морелли снова усмехнулся:

– Боишься, что не совладаешь с собой, станешь умолять зайти и потащишь в постель?

– Размечтался, Морелли.

Когда я очутилась в квартире, красная лампочка на телефоне мигала, мигала и мигала. А на диване спал Торчок.

– Что ты здесь делаешь? – заорала я на него. – Убирайся! Пошел вон! Здесь тебе не отель «Риц». Ты хоть понимаешь, что это взлом и проникновение?

– Боже, да не бесись ты так, – посоветовал он, поднимаясь на ноги. – Где ты была? Я уже начал волноваться. Ты не пришла домой прошлой ночью.