Ирья снова разрыдалась. Лив сама едва удерживалась от слез.

— Пусть будет по-вашему, — сказал господин Мартиниус.

Так ребенка окрестили, и он стал отныне Кольгрим Желанный.

Но во время крещения произошло нечто непредвиденное.

Младенца держала на руках Лив — она вынуждена была сесть, так как падала от усталости.

И в этот момент младенец открыл глаза. Все невольно вскрикнули. На Лив смотрели желто-зеленые, кошачьи глаза. И она подумала про себя, что это настолько страшно, что она никогда не посмеет назвать малыша своим внуком.

Она думала, как может только что родившийся младенец выглядеть таким злобным? Неужели это возможно?

Тенгель заметил взгляд младенца. Его охватил страх, и он ощутил безмерную усталость во всем теле. Он вспомнил собственное детство. Неужели и этому ребенку суждено вынести те страдания, которые вынес он сам?

После того как позаботились о бездыханном теле Суннивы, Тенгель подошел к Тарье.

— Тебе известно, что я отдал в твое распоряжение все рецепты и лекарства, которые издавна хранил род Людей Льда? И я сообщил об этом Лив и Дагу, а также твоему отцу.

Мальчик лишь кивнул в ответ.

— А теперь, Тарье, послушай, что я тебе скажу; это очень важно: никогда не допускай этого мальчика к нашим лекарствам! Он не должен знать ни об одной траве, ни об одном старинном рецепте! И он ничему не должен научиться! Ты понял меня?

— Да, дедушка. Я видел его взгляд. И если бы он не выглядел так ужасно, все это могло бы быть весьма интересным с точки зрения науки.

— Тарье, мой мальчик, — проговорил Тенгель и обнял внука за плечи. — Никогда не забывай о том, что ты прежде всего человек! И только потом ученый — слышишь, только потом!

— Я буду помнить об этом, дедушка.

Тенгель вышел к Дагу и Лив.

— Скажите… вы хотели бы… чтобы я дал младенцу что-нибудь? Я имею в виду, чтобы сразу лишить его жизни?

— Нет, отец, и не думай об этом, — ответил Даг. — Я думаю, он все же наш внук, и мы не должны поддаваться панике, даже если и опасаемся за его будущее… Конечно, это может показаться странным, но я испытываю нежность к несчастному уродцу.

— И я тоже, — прибавила Лив. — Мы хотели бы помочь ему в жизни. Вы, отец, сами рассказывали нам о своем детстве и о том, как трудно вам приходилось. И нам хотелось бы, чтобы он не пережил всего того, что пришлось изведать в жизни вам.

Тенгель кивнул.

— Со временем он изменится. Волосы на теле выпадут, а уродливые черты лица разгладятся, распрямятся. Вы же знаете, что ни одного новорожденного нельзя назвать красивым.

— Это правда, — сказала Лив. Тенгель глубоко вздохнул.

— Простите меня, что я предложил вам такое. Я просто не вынесу этого больше, я с таким ужасом вспоминаю собственное детство…

— Спасибо тебе за все, отец…

Они подумали, что он говорит им о тех трудностях и страхах, которые они испытали при рождении этого ребенка.

Ему так хотелось обнять их, сразу двоих, но они бы, наверное, удивились.

— Это вам спасибо, дети мои! И скажите Таральду, что новорожденный все же живое существо: он не должен забыть о том, что это его сын.

— Я должен найти Таральда, — сказал Даг.

— Не надо, он сам придет. Когда он справится с мыслью о том, что Суннивы больше нет в живых.

— Отец, мы должны позаботиться об этом младенце, — сказала Лив. Она выглядела безмерно усталой и опечаленной. — Ирья тоже поможет нам — она обещала. Но кто заменит ему мать?

Тенгель притянул к себе Ирью и ласково погладил ее по щеке. Она никогда не видела этого сильного человека таким подавленным.

— Ты устала сегодня больше всех! Бедная девочка!

И он отправился из Гростенсхольма домой.

Ливень прекратился, но тучи, казалось, ушедшие, вновь сгустились над усадьбой.

Тенгель медленно шел в Линде-аллее. Он устал. Смертельно устал. Плечи его уже не выдерживали непосильного бремени.

Ради Силье он попытался взять себя в руки и принять спокойный вид. Но внезапно он почувствовал свой возраст: да, всю тяжесть своих семидесяти трех лет. Это был почтенный возраст, и немногие люди в его время доживали до таких лет.

Он остановился и посмотрел на свинцовое вечернее небо. Дома его ждала Силье, в надежде услышать добрые вести о своем первом правнуке. Она такая храбрая и борется со своей болезнью: ведь она-то думала, что у нее всего-навсего ревматизм.

И вот он должен сообщить ей о том, что случилось на самом деле. О смерти Суннивы. И об уродце в колыбели.

Это убьет ее! Убьет ее мужество и ее волю к жизни. Ибо никто так не заботился о Сунниве, когда та осталась без родителей.

Тенгель не мог сдержать слез, и отрывистое рыдание вырвалось из его груди. Он снова поднял глаза на свинцовые тучи и прошептал: