Он снова поцеловал ее.

– А дальше?

– Хаттитака. Она закрывает глаза и прижимает ладони к его глазам, а затем касается языком его нижней губы.

– Вот так? – спросил он, поднимая ее руки.

Поцелуй был сладким, как медовые лепешки в пустыне. Она закрыла ему глаза, а он ласково теребил ее губы, пока она, застонав, не приоткрыла их ему навстречу. Хаттитака – язык любовника на нижней губе. Он целовал ее все жарче и жарче, заставляя отвечать ему, и колени у нее подогнулись. Она прильнула к нему, не в силах оторваться от его губ. Слезы жгли ей глаза, во рту пересохло, кровь вскипела.

– А какой поцелуй следующий? – безжалостно спросил он, касаясь губами ее губ.

– Не надо, – взмолилась она, прекрасно понимая, что не имеет на это права.

Он взял ее за руки и заставил отступить на шаг.

– А почему? Потому что все твои шестьдесят четыре искусства, Фрэнсис, – всего лишь теория вроде познаний в кулинарии?

Он безжалостно оттолкнул ее. Она наткнулась на низкую скамью и села. Не разжимая рук, он опустился перед ней на колени, и его глаза оказались напротив ее глаз.

– А теперь скажи мне правду, Фрэнсис. Какого милосердия ты ждешь от меня, если сама отказываешь мне в нем? Было ли это все лишь заученными уроками: цветы, запахи, зеркала, проглатывающие меня и заставлявшие ощущать, что я в каком-то бреду занимаюсь любовью с тысячами женщин… твои укусы и поцелуи… все эти невозможные вещи, что ты проделывала с моим телом? Это был просто героический поступок? Ты когда-нибудь знала мужчину? – Его ярость была подобна молнии, прорезающей темные тучи. – Ради всего святого, скажи мне: ты была девственницей?

Она отвернулась, избегая его пожирающего взгляда.

– Ты же известный распутник. Как ты сам думаешь?

Губы Найджела исказились от ярости.

– Откуда мне, черт побери, знать? Даже в худшие времена девственницы были не в моем вкусе. Проклятие! Неужели Лэнс не догадался спросить, прежде чем толкнуть тебя ко мне в постель?

Она прикусила губу, изо всех сил сдерживая слезы.

– Ты убьешь его?

Он встал, возвышаясь над ней, подобно мрачному ангелу мщения.

– Лэнса? Господи, за что? Совершенно очевидно, что это проделки Катрин, чтобы получить еще одно оружие против меня. Это возымело действие. Боже милосердный! Если мне и следует кого-нибудь убить, то только русскую княгиню Катрин. Скажи мне правду, Фрэнсис!

– Какое это имеет значение? – спросила она сквозь слезы, предательски катившиеся по щекам. – Какое это имеет значение? Я не должна была этого делать.

Найджел был не в силах пошевелиться. У него было такое чувство, словно что-то разбилось у него в душе. Гнев угас, как лишенный притока воздуха огонь, и в сердце остался лишь один пепел. Когда Фрэнсис заплакала, он опустился рядом с ней на скамью. Она всхлипывала, уткнувшись лицом в его разорванную рубашку. Она оказалась девственницей. В глубине души он с самого начала подозревал это. Он догадывался, но отбросил свои догадки прочь.

Она была обычной английской девочкой, у которой злодеи убили отца, оставив ее одну среди чужих. Ее лишили невинности, рассказывая и показывая такое, что повергло бы в шок самого грязного развратника. Ее обучили освященной веками чувственности, но она не познала ее сама, своим собственным телом – пока не принесла себя в жертву ему. Она боялась. Осыпая его цветами, она испытывала страх. Неудивительно, что она оставалась холодной и не могла ответить на его чувства. Боже мой! Боже мой! Знала ли Катрин, какой изощренной окажется ее месть?

Он протянул ей платок и заговорил снова, медленно и ласково, скрывая свое собственное отчаяние.

– Возьми, – сказал он. – Ты права. Это яйца выеденного не стоит. Давай есть суп.

Фрэнсис лежала среди груды подушек и смотрела, как серебристо-розовый свет зари полосками расчерчивает потолок. Найджел спал на такой же груде подушек по ту сторону плиты. В бельевой кладовой они нашли чистые рубашки, скатерти и стопку белых простыней. Найджел снял с себя то, что осталось от рубашки, и сжег. Ночью он время от времени громко стонал, а один раз даже выкрикнул, не просыпаясь, что-то быстрое и непонятное. Фрэнсис провела эти долгие ночные часы без сна, ожидая утра, которое, казалось, никогда не наступит.

Никогда в жизни она не чувствовала себя такой одинокой. Это было похоже на долгое путешествие: пустынное море и завывающий ветер, холодный воздух, продувающий ее тонкий плащ, сгущающаяся вокруг нее тьма, вздымающаяся соленая пена и никаких признаков земли. Неужели для нее уже не найдется тихой гавани? Какой-нибудь безопасной бухты? Неужели ей суждено вечно скитаться по этому темному морю, пока холодные волны не поглотят ее и не превратят ее кости в кораллы?

«Я не знаю, что представляет собой Фрэнсис Вудард. И вы тоже, правда? Вы потеряли себя и не знаете, как найти дорогу назад».