– Нет, – покачала головой Реми. – Но мне показалось, мы с тобой когда-то об этом говорили.

– Ой, совсем забыла! – вдруг спохватилась мать. – Тебе же звонила Паула. Она узнала о твоем возвращении и приглашает тебя сегодня вечером в гости. Просто поразительно, с какой быстротой разносятся по городу новости!

– А кто такая Паула?

– Паула Мичелс. Вернее, это ее девичья фамилия, она ведь вышла за Дэрила Гейлорда. Вы с детства были очень дружны: ты, Паула и Дженни Дантон.

Реми сокрушенно покачала головой.

– Не помню. Никого не помню.

– Не расстраивайся, милая… Со временем память к тебе вернется.

– Надеюсь, что да, – пробормотала Реми, уныло гадая, долго ли придется этого дожидаться. – Наверное, мне нужно перезвонить Пауле?

– Необязательно. Я сказала, что ты не сможешь прийти. Ты… не против?

– Нет, конечно.

– Я надеялась, ты захочешь провести этот вечер с нами, – пояснила Сибилла и встрепенулась, поглядев в окно: – О, нам привезли цветы! Надеюсь, они не такие чахлые, как на прошлой неделе. В тот раз маргаритки моментально поникли, а лепестки лилий почернели по краям. К сожалению, когда пришел посыльный, меня не было дома. Я-то ни за что не согласилась бы принять цветы в таком виде! Представляешь мое положение? До прихода гостей – мы пригласили на ужин Жираров и Дантонов – оставалось меньше двух часов! Что было делать? Пришлось обрезать ножницами темные ободки и обматывать проволокой стебельки маргариток, чтобы составить хоть парочку приличных букетов… И розы в тот раз оказались никудышными – не простояли даже трех дней! Я страшно рассердилась и предупредила Роберта, что, если он снова меня подведет, я возвращу ему цветы и впредь буду заказывать их в другом месте.

Мать убрала с колен льняную салфетку и положила ее рядом с блюдечком.

– Ты извини, Реми, но я должна посмотреть, что нам прислали сегодня.

– Да-да, конечно.

Сибилла торопливо вышла из комнаты. Реми тоже встала из-за стола – сидеть в одиночестве ей не хотелось, кофе она уже допила.

Не зная, чем заняться, она прошла по просторному холлу и очутилась в парадной гостиной.

Как ни странно, эта роскошная комната с высоким расписным потолком не напоминала музейный зал, а была вполне обжитой и уютной. На трюмо эпохи Луи Наполеона была навалена груда журналов, кто-то небрежно бросил белый кашемировый плед на спинку старинного дивана с бордовой обивкой. Рядом стояло несколько стульев из гарнитура викторианской эпохи. На подлокотнике удобного кресла, обтянутого бежевым бархатом, Реми заметила мамины пяльцы и изящную коробочку для рукоделия.

Реми рассеянно провела рукой по крышке секретера, задвинутого в угол у окна. Интересно, не за ним ли она делала уроки?.. На окнах висели светло-коричневые шторы, а пол устилали узорчатые желтоватые половики. В старину такие лежали в доме любого плантатора. Теперь это опять вошло в моду. Взгляд девушки скользнул по камину из черного мрамора, по персидскому ковру, сочные краски которого гармонировали со шторами и мебельной обивкой…

Все казалось ей чужим, хотя она наверняка провела в этой комнате значительную часть своей жизни…

Подавив печальный вздох, Реми вышла в большую прихожую, украшением которой служила изящная лестница из красного дерева. Лепной потолок, изысканная розетка, бронзовая люстра. Голубые обои воспроизводят исторические сцены кисти Дюфура. Кипарисовый паркет покрыт брюссельским ковром.

Что-то вдруг шевельнулось в памяти Реми. Она закрыла глаза… Интерьер был тот же, только на резных перилах лестницы зеленели гирлянды из блестящих листьев магнолии. Из далекого прошлого до Реми донесся веселый смех, и она увидела себя ребенком. Вот она сбегает вниз по ступенькам, спеша обогнать Гейба и первой встретить Санта-Клауса. Когда Реми была маленькой, она называла его на французский манер «Папа Ноэль».

Затем из тумана выступило следующее воспоминание… Карнавал. В тот год она впервые, как говорили в старину, «выехала в свет» и блистала на балах. Она спускается по ступенькам… На ней прелестное атласное платье с белоснежными кружевами и бисерной вышивкой. А вот она в другом бальном платье, расшитом жемчугом… К восторгу матери, ее выбрали королевой двух балов. Почти никто не удостаивался столь высокой чести. Это была дань уважения могущественному семейству Жардин.

Реми нахмурилась, пытаясь вспомнить, как она сама отнеслась к своему триумфу. Нравилась ли ей светская кутерьма или она участвовала в балах, банкетах и вечеринках неохотно, считая их пустой тратой времени? Нет, пожалуй, правильнее третье: она относилась к этому как к тяжелой, но необходимой повинности.

«Ты не можешь вести себя как тебе заблагорассудится, ведь ты Реми Жардин!» – прозвучал в памяти строгий голос.

Реми не смогла определить, кому он принадлежит, однако слова застряли у нее в памяти.

Она открыла глаза, и наваждение исчезло. Холл выглядел точно так же, как и пять минут назад. Призраки прошлого растаяли. Поколебавшись, Реми зашла под лестницу и приблизилась к двойной двери, которая вела в кабинет отца.

Стены комнаты были выкрашены зеленой краской. Возле камина из черного каррарского мрамора с красивыми серыми прожилками стояло два стеллажа. Мебель была темной, солидной. Секретер из эбенового дерева, кожаный диван, стулья с высокими спинками – вся обстановка строгая, никаких излишеств. Сразу видно, что хозяин комнаты – мужчина.

Реми подошла к старинному креслу-качалке. Его сиденье и спинка были обтянуты темно-зеленой кожей, прибитой медными обойными гвоздиками. На столе лежала потрепанная «Энеида» Виргилия. Реми погладила обложку и вдруг уловила слабый запах табака. Из-под книги виднелась курительная трубка.

В памяти тут же, как стоп-кадры, замелькали обрывки воспоминаний. Реми крепко зажмурилась, стараясь остановить это суматошное мельтешение. И неожиданно увидела отца! Он сидел, откинувшись, в кресле-качалке. Темные курчавые волосы были аккуратно причесаны, серьезное лицо озарялось гордой, довольной улыбкой. Отец протянул руку и взял из рук Реми трубку с обкусанным мундштуком.