– Продолжай, – сказал Рено.

Он понимал, что его голос прозвучал низко и хрипло, но ничего не мог с собой поделать, хотя и знал, как глупо было желать расчетливую девчонку из салуна.

Ее тепло сквозь кожу проникало в его кровь, заставляя забыть о том, что она всего лишь девчонка, которая использует свое тело как приманку.

Рено вздрогнул, заметив, что Ева ничего больше не говорит. Он взглянул ей в лицо и увидел, что она наблюдает за ним желтыми кошачьими глазами.

– Так быстро нарушаешь свое слово? – спросила Ева.

Рено сердито отдернул руку.

– Я думаю, что это должен быть 1580 год, – проговорила Ева.

– А может быть, 1867, – возразил Рено.

– Что?

Не отвечая, Рено посмотрел на тонкую материю лифчика, которая скорее оттеняла, чем скрывала прелестную грудь.

– Рено…

Когда он поднял глаза, Ева испугалась, что может проиграть в той опасной игре, которую ведет. Глаза у Рено были бледно-зеленые, и они обжигали.

– Сейчас 1867 год, – начал он, – мы на восточном отроге Скалистых гор, и я пытаюсь определиться, продолжать мне слушать сказки про испанское золото или взять то, что я выиграл в карты.

– Это не сказки! Это журнал! Там был капитан Леон и некто по имени Coca…

– Coca?

– Да! – торопливо ответила Ева. – Гаспар де Coca… И иезуитский священник. И кучка солдат.

Сквозь густые ресницы она внимательно наблюдала за Рено, молясь о том, чтобы он поверил ей.

– Я слушаю, – подтвердил он. – Не скажу, что терпеливо, имей это в виду, но слушаю.

Однако вопреки своим словам Рено слушал очень внимательно. Он неоднократно ходил по следу экспедиций Эспехо и Coca. Они обнаружили золотые и серебряные прииски, которые принесли им огромные богатства.

Затем эти прииски были «потеряны» задолго до истощения их недр.

– Coca и Леон получили лицензии на разработку приисков для короля, – сказала Ева, хмуря брови и пытаясь вспомнить все, что она узнала от Лайэнов и из старого журнала. – Экспедиция все время двигалась на север, к стране ютаев…

– Сегодня мы их называем ютами, – уточнил Рено.

– Coca шел за Эспехо… Эспехо был одним из тех, кто назвал страну Нью-Мексико, – торопливо продолжала Ева. – И еще он назвал дорогу от приисков к Мексике и обратно Старым испанским путем…

– Очень мило с их стороны писать все это по-английски, чтобы ты могла понять, – саркастически заметил Рено.

– О чем ты? – спросила Ева, бросив на него быстрый взгляд. – Они писали по-испански… Очень смешной испанский!.. Прямо какие-то дьявольские загадки приходится разгадывать…

Рено резко поднял голову. Наконец-то слова, а не тело Евы стали центром его внимания.

– А ты можешь читать старые испанские письмена? – с явным интересом полюбопытствовал он.

– Дон учил меня, пока его глаза не ослабели настолько, что он перестал разбирать слова. Я иногда читала ему, и он пытался вспомнить, что говорил ему об этих отрывках отец, а также дедушка.

– Семейные предания. Семейные сказки… Это одно и то же.

– Я потом записывала то, что дон вспоминал.

– А он не мог писать?

– В последнее время не мог. У него были больные руки.

Ева невольно переплела свои тонкие пальцы, вспомнив, как старики мучились от боли в холодную погоду. У донны руки были несколько получше, чем у ее мужа.

– Я думаю, что они провели много зим на золотых приисках, где было больше виски, чем дров, – добавила она хрипло.

– Ладно, Ева Лайэн. Продолжай рассказывать.

– Я не Лайэн. Они были моими хозяевами, а не родственниками.

Рено уловил, как изменился голос Евы и напряглось ее тело. Он задал себе вопрос, не утаивает ли она правду.

– Хозяевами? – переспросил Рено.

– Они… – Ева отвернулась.

Рено ждал.

– Они купили меня в сиротском поезде в Денвере пять лет назад, – проговорила она тихо.

Рено уже открыл было рот, чтобы бросить саркастическое замечание о бесполезности ее душещипательных сказок, но вдруг понял, что Ева вполне могла говорить правду. Лайэны действительно могли купить ее в сиротском поезде, словно кусок бекона.

Такие вещи случались и раньше. Рено уже слышал о подобном. Некоторые из сирот находили себе дом и семью. Большинство же оставались горемыками. Они работали, как волы, чаще не за деньги, а за кусок хлеба.

Рено медленно кивнул.

– Похоже на правду… Должно быть, их руки совсем плохими стали.

– Они еле могли сдать карты… Особенно дон.

– Они были шулерами?

Ева закрыла глаза, вспомнив пережитый позор и страх, когда ее впервые в этом уличили. Ей было четырнадцать лет. Она так нервничала, что карты рассыпались, когда она тасовала их. Поднимая карты, один из мужчин заметил легкие наколки на тузах, королях и дамах…