Он швырнул ее на пол и молча запер дверь.

– Жди меня. А потом мы поговорим.

Он вернулся в комнату, закрыл балконную дверь, по дороге дал хорошего пинка кукле, испытав странное злорадство, когда та, недовольно звякнув колокольчиком, отлетела в угол. От удара ее платьице задралось, обнажая пластмассовые ноги и трусики.

Он подошел к Алле. Она снова впала в забытье.

Отсоси? Охренеть можно. И это ему сказала собственная дочь?

Через полчаса приехал Роман, и Серый к тому времени был готов убить его, таким долгим показалось ожидание. Сергей, ничего не спрашивая, внимательно осмотрел карандаш, потом надел очки, достал чемоданчик с инструментами. Закончив осмотр, он вколол женщине обезболивающее, после чего сказал, что Алле нужна срочная госпитализация.

– Ты сможешь договориться? – Серый стоял прямо перед ним и тяжело дышал, как побитая собака. – Заплачу сколько нужно.

– Не в деньгах дело, – пряча глаза, сказал Сергей. – Я не знаю, насколько глубокая рана, здесь нет подходящих условий. Как я понял, грифель все еще внутри. Возможно, потребуется операция, а для этого нужно соответствующее оборудование. Я договорюсь, но ты сам повезешь ее.

– О чем речь.

Никто привезли в отделение и сразу же обыскали. При себе у него были лишь словарь латыни и перочинный нож, которые незамедлительно изъяли, после чего его втолкнули в камеру.

Внутри стоял резкий запах немытых тел, мочи и дешевого табака, тусклая лампочка едва освещала середину душного помещения, оставляя углы в потемках. На липкой скамье в углу притулилась сгорбленная фигура. Завидев Никто, она приоткрыла глаза и закашлялась:

– Здорово, бродяга.

Никто молча кивнул и присел рядом. Он пребывал в олимпийском спокойствии и совершенно не волновался по поводу своего будущего. Одно он знал точно – обратно в дурку он не вернется.

Человек (хотя назвать человеком существо с землистым лицом и в загаженных лохмотьях можно было с большой натяжкой) снова зашелся в глубоком кашле и хрипло поинтересовался:

– Курить есть?

Никто помотал головой. Говорить не хотелось, а с этой человеческой пародией и подавно.

– А если я проверю? – настойчиво продолжало существо, приглаживая свои сальные вихры неопределенного цвета. – Покажь карманы, дед.

Никто смерил его оценивающим взглядом. Ему ничего не стоило свернуть шею этому смердящему козлу, но он понимал, что это будет лишнее в его ситуации. Достаточно того, что он здесь.

– Чего молчишь? – допытывалось существо. Оно пододвинулось ближе к Никто, и его окатило жуткой вонью.

– У меня ВИЧ, дед, – прошептало существо, дыша на Никто разлагающим мясом. – Я сейчас тебя укушу, и тебе п…ц. Ты слышишь меня, дед?

Никто протянул ему руку, закатав на ней рукав, и улыбнулся, показывая пальцем на вену. Глаза бродяги округлились:

– Ты что, того?

– Ага, – закивал Никто. – На всю башку, говнюк. Кусай давай.

Существо отшатнулось, изумленное от такой наглости:

– Ты… сраный дед! Я загрызу тебя!

– Грызи, – спокойно сказал Никто и сунул ему руку чуть ли не под нос. – Хоть всю отгрызи, говнюк.

– Псих, – сплюнул бродяга.

Минуту он молчал, мрачно поглядывая на Никто, затем спросил:

– Тебя за что сюда?

Никто повернул к нему лицо и сказал серьезно:

– Я убил мента. А после этого трахнул труп и съел.

Существо отодвинулось от Никто подальше, а Никто продолжал все тем же размеренным голосом:

– Знаешь что? У тебя есть семья?

Существо замотало головой.

– Родители, дети? Дом? Работа?

Снова мотание головой.

– Тогда зачем ты еще здесь? – удивился Никто. – В смысле, не здесь со мной, а на земле?

Существо молчало, озадаченное вопросом и напрягая все свои остатки умственных способностей, чтобы дать достойный ответ.

– Ты наверняка скоро выйдешь отсюда, – произнес Никто. – Менты не будут заниматься таким дерьмом. Найди веревку покрепче и повесься. Это самый лучший выход. Nec Deus intersit. [18] Я бы одолжил тебе ремень, но у меня его забрали.

Существо сползло с лавки и попятилось к двери. Его пугало выражение глаз этого странного старика – в них не было ничего человеческого.

Больше они не разговаривали, а через пятнадцать минут дверь камеры распахнулась и бомжа выволокли наружу.

Никто с наслаждением облокотился на стену, закрыв глаза. Вскоре он задремал, и ему снилось ласковое, теплое море, сверкающее в солнечных лучах.

Спустя полчаса прекрасный сон был нарушен лязгом ключей и ненормативной лексикой помощника дежурного, из речи которого Никто сделал вывод, что его ждут в каком-то кабинете.

Дмитрий Егорович Жданов пребывал в прекрасном расположении духа. Ну, во-первых, с понедельника он уходил в свой законный отпуск, в котором не был уже три года. Во-вторых, он спешил домой – Лена приготовила что-то особенное, что-что, а покушать он любил. И, в-третьих, за окном стояла прекрасная погода, а он только сейчас пропустил рюмку хорошего коньяка, и на душе у него все пело.