Она улыбалась, говорила глупости и банальности, а сама старалась не разрыдаться. Ади больше нет.

Он еще живой – но смерть уже примеряет, как платье, его тело.

«Кстати, о платьях. – Ева нахмурилась. – Скоро уже я последую за фюрером. Поэтому надо распорядиться уничтожить все мои счета от портнихи Хайзе. Немецкий народ никогда не простит, если узнает, сколько стоили мои наряды».

Отсутствие свежего воздуха и солнца, вонь, грязь, страх – все это вынуждало Еву так много сил прилагать для того, чтобы хорошо выглядеть, что она как-то очень быстро, в считаные дни, привыкла к бункеру.

И словно чуть-чуть отупела.

Впрочем, Ади только радовался, когда она меняла платья или, шутя, требовала подарить скульптуру из городского парка – это отвлекало его от печальных новостей.

Русские стремительно приближались к Берлину…

– Геринг и Гиммлер, кто бы мог подумать, они за спиной фюрера договаривались с врагом! – шипела возмущенная Магда Геббельс.

– Как противно слышать эти просьбы уехать, – морщились секретарши, – крысы бегут с тонущего корабля.

Ева переживала за фюрера, кляла предателей, но как-то отстраненно. Даже когда выяснилось, что бежавший из бункера Герман Фегеляйн пытался вступать в переговоры с противником и что его отдадут под трибунал, она не совсем очнулась от своего странного сна.

Попросила, конечно:

– Ади, пощади его ради Гретль, она на пятом месяце беременности.

А когда Гитлер отказал, равнодушно согласилась:

– Да, конечно, ты ведь фюрер.

Ей казалось, что уже ничто не сможет вернуть прежнюю яркость жизни – все ее краски, звуки, эмоции. Но фюрер вдруг неожиданно сказал:

– Нам надо пожениться, Ева.

– Пожениться?

Это долгожданное вожделенное слово очень странно звучало здесь, в подземелье, с развешанными на стенах картами, испещренными стрелочками.

– Пожениться? – переспросила она.

Интуиция подсказала, чего от нее ждут: радости, восторга, смеха.

Но сил играть все это у Евы не было. Она давно не мечтала о свадьбе. Ади был так близко, что ближе не бывает. А детей им заводить нельзя – он честно рассказал, что в его роду были браки между близкими родственниками, а сестра Паула и вовсе страдает душевным расстройством. Ему было непросто признаваться в этом, но после того, как стало ясно, что проблема в медицине, а не в отсутствии любви, Ева перестала мечтать о беременности. Так что алтарь давно не являлся самой заветной целью, но…

Она смотрела на серое, оплывшее лицо Ади и видела себя, в шелковом халатике, на кровати спальни Бергхофа.

В руках копье Лонгина, и она шепчет:

– Хочу быть всегда с ним, выйти замуж за фюрера и умереть в один день.

И вот…

«Так, значит, оно настоящее? – заметались мысли. – Неужели настоящее? Я уже давно стала думать, что это просто старый кусок железа, и вот выясняется, что желание сбылось. И просьба Гретль сбылась: она все-таки вышла за Германа. Так что же это получается… Что я натворила?! Ведь, выходит, все те желания, которые загадывал много лет назад Ади, не сбылись по моей вине?!»

Дождавшись, пока фюрер задремлет, Ева выскользнула из его комнаты и прошла к себе.

Корзинка, в которой путешествовали Негус и Штази, находилась на своем обычном месте – возле кровати. Кто-то из собак опять успел притащить кость на матрасик. Ева отшвырнула собачье лакомство, отогнула угол подстилки.

Копье, прохладное, чуть мерцающее в полумраке спальни, легло в ее ладони. И Ева зашептала:

– Я понимаю, что изменить нам с Ади в теперешней нашей судьбе ничего уже нельзя. Мы поженимся, умрем в один день, в точности как я и просила. Война проиграна. Ади решил признать меня хотя бы в конце наших отношений. Я готова умереть. И я хочу жить, с ним, рядом с ним. Можем ли мы вернуться? И снова быть вместе? И пусть он работает, занимается своей политикой, а я буду ждать его, любить его. Это возможно?… Пожалуйста! Пожалуйста! Мы находились рядом так недолго и так мало были счастливы. Мы заслужили этот шанс, еще один шанс…

– Бессаме, бессаме мучо…

Володя схватил заливающийся телефон, и ему спросонья показалось, что он сошел с ума.

В окошке высвечивалось «Седов», мобильник норовил привычно выскользнуть из ладони и при этом продолжал страстное песнопение.

Сначала следователь решил, что звонить самому себе, да еще с таким музыкальным сопровождением, – верх неприличия. А ответив на звонок, расхохотался.

– Привет, милый! Есть плохие и хорошие новости, – зазвенел в трубке тонкий голосок Инги. – С каких начать?

– Буду угадывать, – простонал Седов, вскакивая с постели. – Я проспал на работу. Это плохо. И мы опять перепутали мобильники. Поэтому сегодня, чтобы ни случилось, нам надо обязательно пересечься. Вот и хорошая новость. Все правильно?

– Почти. Еще тебе… звонила Людмила. Но я не ответила на вызов, ты не беспокойся.

Жаркий стыд опалил щеки.

В каком-то смысле Инге сложнее, чем жене. Люда уверена (или делает вид, что уверена?): муж на ночном дежурстве. Любовница же точно знает, что, когда нет «ночных дежурств», есть «дежурства» семейные.