Но какая-никакая – а мать. Жалко ее. Хотя и сущий ребенок, конечно. Не зашьешь ей вовремя колготки – пойдет со «стрелкой», повыше подтянет, лаком капнет и думает, что и так сойдет, что никто не заметит.

Вот, говорит, что Оля спит. Может, спит. И ей это нравится. А чем плохо? Шторы в гостиную сшила в тон диванному покрывалу. Пирожки научилась из дрожжевого теста печь – во рту тают, а чтобы они подрумянились, их, оказывается, надо белком смазать перед тем, как в духовку поставить.

Может, это и есть сон. Только мама могла бы на это не жаловаться. Вон как за обе щеки щи наворачивает! Если бы еще отец был рядом…

Впрочем, скоро мама перестала ворчать по поводу того, что Оля вечно на кухне торчит. Наоборот, даже стала просить:

– Жаркое приготовь! А пирожки печь умеешь?

Еще бы, все на Арсения старалась впечатление произвести.

И Оля тоже старалась.

Арсений, конечно, был немолод, даже старше мамы. И красивым назвать его тоже язык не поворачивался: высокий, с проплешинами лоб, беззащитные глаза за толстыми линзами очков, полнота. Но вместе с тем он нравился Оле куда больше маминых молоденьких кавалеров-актеров.

Арсений курил трубку, и легкий вишневый аромат впитался в его уютные свободные мягкие свитера, вельветовые пиджаки. А как он говорил… Сыпал незнакомыми именами, названиями каких-то стран, непривычными словами. Так ловко бабы в деревне лузгают семечки. Но семечки – это просто, а в его речи переплетались прекрасные тайны, загадочные мечты.

– Арсюша, а ты напишешь для меня роль? – жеманничала мама, подавая жаркое «собственного» приготовления. – Что-нибудь романтичное, волнующее, мне под стать.

Арсений молча жевал, и Оле было неловко за маму. Кажется, только она верила в то, что дочь можно выдавать за свою сестру и никто ни о чем не догадается.

Долгое время Ольга считала: мамин кавалер – режиссер. Стараясь случайно не проболтаться, не назвать маму мамой, она предпочитала отмалчиваться. Только раз, после долгого его отсутствия, не удержалась и спросила:

– Наверное, вы на съемках были?

У него оказался приятный смех. Бархатный и какой-то очень уютный.

Он подошел к полке с видеокассетами, достал несколько:

– Я не актер, не режиссер. Есть у меня другое хобби – сценарии писать. Вот эти истории придуманы мной. Впрочем, я не отношусь к этому слишком серьезно. Так, баловался по молодости на досуге…

Потом, анализируя события, предшествующие ссоре с мамой, Оля поняла: мама уже все поняла, подозревала, предчувствовала. Поэтому и старалась встречаться с Арсением не дома. Полюбила вдруг прогулки в Ботаническом саду и даже рестораны (мама, ты помнишь? «Не могу видеть в кабаках вульгарных шлюх!» После этого рестораны представлялись средоточием вселенского зла. А там просто много молоденьких девушек. Красивых и молоденьких. Вульгарность – это неумение стареть, мама…).

Только ни к чему мамины уловки не привели.

У него в тот день был странный взгляд. Не теплый, ласковый, как обычно, – напряженный.

Ну и слова – как обухом по голове.

– Выходи за меня замуж.

Что это?

Это он говорит ей?

А как же мама, как?…

А никак. Никак. У него приятный смех, и добрые глаза, и даже обтянутый свитером животик – это красиво. Когда Арсений ест мясо с картошкой – у него блаженствуют даже кончики ресниц. Так что животик – отлично.

Животик все решил.

– Я согласна…

… – Это я убил папу. Это я его убил!

Страшная фраза. Голос Игоря. Слезы в его глазах.

Как кипятком. Больше никаких воспоминаний, только настоящее, болезненное, мучительное.

– Оль, я его убил…

Она поняла: ледяной ужас внутри ее наконец-то растаял.

– Господи, да что же ты говоришь такое! – Ольга обняла напряженное тело Игоря. – Не говори так, ты же не знал, не хотел! Нам очень больно, но надо через это пройти. Потому что папу не вернешь, а нам жить.

– Это я убил его…

В спальне Адольфа Гитлера, как и обычно, раздавалось только тихое повизгивание Блонди, любимой овчарки фюрера. Ее хозяин никогда не храпел. Наоборот, во сне дыхание фюрера замедлялось и становилось едва слышным. Он не храпел, но вегетарианская еда провоцировала метеоризм, и врачи за долгие годы лечения так и не смогли избавить Гитлера от его проявлений. Поэтому, возможно, фюрер и предпочитал, чтобы по ночам в спальне находилась лишь верная собака. Вряд ли ей доставляли неудобство газы, освобождающиеся из пищеварительного тракта хозяина.