– Да, я понимаю. Несомненно, ты прав. Ну, а потом...

– Потом? Пока я со своим каменным лицом изображал в музеях и университетах ученого-одиночку, к полету готовилась четвертая венерианская экспедиция.

Ускоренная программа. Миллионные расходы. Двенадцать человек. И я руководитель! А газеты играли вокруг меня оглушительную симфонию. Ну, короче говоря, мы отправились. Мы оставались на Венере три месяца. Мы искали, рылись, мы перекопали весь песок по всей длине туннеля Форсайта. И мы вернулись...

– С пустыми руками.

– С пустыми руками. Не найдя ничего. Ни обломка пальца. Ни кусочка камня, на котором можно было бы хоть заподозрить следы разумной обработки. Нет...

жизнь на Венере не дошла в своем развитии даже до насекомых. И мы были уверены в этом уже давно.

Но делали вид, что забыли. Это было крушение. Конец мечты... Нет, для меня это не было концом мечты, Я говорил тебе - я просто пошел другим путем. Тогда я еще не понял истины, и никто еще ее не понял, кроме, может быть, Генри. Но и сегодня, четыре года спустя, моя мечта жива. И будет жива всегда.

– Что ты сделал, когда вернулся из экспедиции?

Или вернее, что сделали с тобой? Что тебе сказали?

– Ничего. Наука не знает злобы. Мне дали понять, что результат не оправдывает расходов; и меня назначили на хорошо оплачиваемое и очень спокойное место. Его я занимаю и сейчас. И меня оставили в покое. Ну конечно, Венера была для меня кончена. И венериане тоже - для всех. Зачеркнуты, Понимаешь, о них больше не говорили...

– Но было лицо...

– И были статуи острова Пасхи. Да, было лицо.

Ну и что? Оно осталось необъясненным. Единственным и непонятным. Но у науки нет не только злобы - у нее нет и памяти. Лицо было забыто до тех пор, пока Генри...

– Но ты? Что думал тогда ты?

– Что я думал? Не знаю... Это было давно. Это - прошлое. Я не знаю. Я говорил тебе: моя мечта пошла по другому пути. Я не был побежден. И не лелеял никаких шрамов.

– И вот тогда-то ты написал свою книгу?

– Да, вот тогда-то я и написал свою книгу.

"Из застывших черт каменного лица на нас смотрит бесконечность времени и пространства.

Я долго верил, что коснулся бесконечности.

После моего открытия я указал для нее единственное место - Венеру. Но я ошибся. Никакая венерианская рука не создавала из песчаника эту улыбку Сфинкса. Венерианской цивилизации не существует. Есть только этот один-единственный часовой, каменный часовой в мире пустыни.

Каменное изваяние, улыбающееся нам из глубины бесконечности.

Кем оно оставлено? Когда-нибудь мы это узнаем. Черты лица с Венеры очень сходны с чертами некоторых статуй майя. И мы знаем, что индейцам майя был известен венерианский календарь.

Я верю, что несколько тысячелетий назад - может быть, три или четыре и Землю, и Венеру посетили какие-то существа, которые высекли из камня послания для тех, кому предстояло позже в свою очередь путешествовать в космическом пространстве.

Теперь этот день пришел для человека.

И скоро на какой-то дальней звезде мы увидим потомков неведомых скульпторов. И тогда мы встретимся не с загадкой каменной улыбки, а с дружеской теплой улыбкой живых губ.

Ничто еще не кончено.

Наоборот: ничто еще и не начиналось".

– Эта последняя фраза потрясла меня: "Ничто еще и не начиналось". Ты веришь в это и сейчас?

– Да, я верю в это и сейчас - больше, чем когдалибо.

– Несмотря на твои ошибки?

– Несмотря на мои ошибки... Видишь ли, когда я писал мою книгу, я все еще исходил из совершенно ложной предпосылки. Но вывод остается правильным.

Я знаю. Ты в это не веришь?

– Нет, отец, я верю в это. Я прочел твою книгу три года назад. Это тот экземпляр, который ты прислал маме. На нем есть надпись.

– Да, на нем есть надпись... "Элен, замкнутой улыбке из плоти, разглагольствования о каменной улыбке, которая обещает нам другие улыбки из плоти-открытые". Несколько напыщенно. Я всегда любил громкие фразы. Это один из моих пороков.

– Твоя книга прекрасна. Она мне очень понравилась. И маме она тоже очень понравилась. Несмотря на надпись...

– Да, я знаю. Она прислала мне потом письмо...

"Дорогой Фостер!

Читая твою книгу, я вспоминала о юноше, которого анала когда-то и который говорил мне о звездах - одновременно и близких, и далеких. Этот юноша, так же как и звезды, и близок, и далек. Но для меня..."