Этим вечером дома я снова достаю зеленую таблетку. Я знаю, что она может для меня сделать. Видела, что она сделала для Эми. Она даст мне покой. Это слово — покой — звучит невероятно прекрасно, восхитительно просто. Слово как гладь воды, оно может избавить от страха, отодвинуть от края, сгладить все углы. И все засияет. Покойно. «Покорно».

Кладу таблетку обратно в контейнер и защелкиваю крышку. У меня есть еще кое-что зеленого цвета. Кусочек моего платья в стеклянной рамке. Я обматываю руку своим носком и сильно давлю на стекло. Слабый треск. Я поднимаю руку.

Сломать что-нибудь труднее, чем можно подумать. Интересно, пришло ли это в голову Обществу, когда оно ломало меня. Я снова опускаю руку и давлю сильнее.

Было бы легче, если бы не страх, что кто-то увидит, услышит, что я делаю. Если бы стены не были такими тонкими, а моя жизнь — такой прозрачной, я бы швырнула сейчас это стекло о стену, раздавила бы его камнем, разбила бы вдребезги со злостью и шумом. Думаю, стекло звенит, когда ломается. Мне хотелось бы увидеть, как оно разлетается на миллион сияющих осколков. Но вместо этого я должна быть осторожной.

Еще одна длинная серебристая трещина бежит по поверхности стекла. Гладкая блестящая зеленая ткань под стеклом не повреждена. Осторожно удаляю куски стекла и вынимаю ткань.

Снимаю с руки носок и осматриваю ее. Я даже не порезалась. Крови не видно.

После колючей, жесткой шерсти носка шелк кажется холодным и сияющим, как вода. «Мой день рожденья начался в воде...» — вспоминаю, пока складываю ткань, и улыбаюсь.

Спрятав шелк и контейнер с таблетками в карман платья, которое надену завтра, я ложусь в постель и воображаю себе этот образ. Вода. Сегодня во сне меня унесет вода. И датчики не зафиксируют в моем сознании ничего, кроме меня, Кассии, которую несут волны.

Нашего инструктора сегодня нет. У нас новый инструктор — молодой офицер, который бросает слова быстро и отрывисто, как в казарме. По его глазам видно: он счастлив, что имеет над нами власть и может приказывать.

— Принято решение сократить время вашего активного отдыха этим летом. Сегодня у вас последнее восхождение. Снимите все маркеры, которые увидите, и разрушьте пирамиды.

Я смотрю на Кая, который не выглядит удивленным. Стараюсь не задерживать взгляд на его лице и не искать ответа в его глазах. Сегодня утром в поезде, по дороге в питомник, мы разговаривали вежливо и естественно. Мы оба знаем, как вести себя, когда за нами наблюдают. Всю дорогу я думала о том, как он расценивает мое бегство от него вчера на холме. Что он подумает обо мне, когда узнает о сортировке, и как примет подарок, который я хочу ему преподнести сегодня? Или он поступит со мной так, как я поступила с Ксандером, и отвернется от меня?

— Почему? — жалобно спрашивает Лон. — Мы половину лета маркировали эти тропинки.

Мне кажется, я вижу слабую улыбку на лице Кая и понимаю: Лон ему нравится. Кто еще будет постоянно задавать вопросы, которые никто не осмеливается задать, никогда не получая на них ответов? Меня поражает мысль, что и для этого нужна смелость. Некая готовность к удару, но ведь это тоже смелость.

— Не задавайте вопросов, — обрывает чиновник Лона. — Вперед!

Вот так в последний раз мы с Каем начинаем восхождение на холм.

Мы уходим достаточно далеко по проложенной нами тропинке. Никто не может нас видеть. Кай ловит мою руку, когда я собираюсь содрать полоску с одного из кустов.

— Оставь все это. Мы идем на вершину.

Наши глаза встречаются. Я никогда не видела его таким безрассудным. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он прерывает меня:

— Если, конечно, ты хочешь попытаться.

В его голосе вызов, которого я раньше никогда не слышала. В нем нет жесткости, но вопрос задан не из любопытства. Он должен знать мой ответ; это что-то скажет ему обо мне. Он ничего не говорит о том, что случилось вчера. Его лицо открыто, глаза полны жизни, тело напряжено, каждый мускул говорит: «Теперь. Время пришло».

— Я хочу попытаться, — говорю я и в подтверждение своих слов иду первая по тропинке, проложенной нами раньше. Вскоре я чувствую, как его рука сжимает мою руку, и наши пальцы переплетаются; я остро чувствую то же, что и он: мы должны дойти до вершины.

Не оборачиваюсь, но я полна решимости.

Когда мы пробиваемся на последний перед вершиной участок леса, где мы никогда не были, я останавливаюсь.

— Подожди, — говорю я. — Если мы твердо решили дойти до вершины холма, я хочу разрешить все сомнения и недоговоренности сейчас, чтобы мы стояли там свободно и открыто.

Помимо терпения, я читаю на лице Кая беспокойство — беспокойство, что нам не хватит времени. Даже сейчас снизу может зазвучать свисток, а я не услышу его из-за биения наших сердец и нашего дыхания — вместе и врозь, вместе и врозь.

— Я испугалась вчера.

— Чего?

— Того, что нашу любовь организовали чиновники. Они рассказали тебе обо мне. И они рассказали мне о тебе наутро после Обручения, когда твое лицо появилось на микрокарте по ошибке. Мы с тобой знали друг друга очень долго, но никогда раньше... — Я не в состоянии закончить фразу, но Кай понимает, что я имею в виду.