— Бертрана Лешоссера? Специалиста по античности? Конечно, я очень хорошо его знаю.

Мое сердце заколотилось. Коринф… Раскопки под руководством Бертрана. Мои последние раскопки. Мы извлекли из воды часть груза с большой римской галеры времен правления Нерона, затонувшей со всем экипажем и имуществом в те времена, когда император-певец предпринял рытье канала… [11] Этти… Уже почти полтора года…

Тяжелая рука легла на мое плечо, и я вздрогнул.

— Бертран умер на прошлой неделе, Морган, — густым баритоном вмешался в разговор второй хранитель. — Он упал с балкона.

Мне показалось, будто я получил удар в грудь. Сказавший это, хранитель египетских коллекций Франсуа-Ксавье, был человеком скромным и деятельным, одним из тех редких людей, которые относились к своей работе ответственно, и с ним я прекрасно ладил. Элегантность и чисто британская флегматичность сразу же, несмотря на типично французское имя, выдавали его английские корни. В растерянности я повернулся к нему, с трудом выговорил:

— Болезнь?

Вильнёв щелкнул языком.

— Или нападение, — тихо сказал он.

— Дома?

— Так говорится в полицейском протоколе. И в довершение всего, поскольку у Лешоссера нет наследников, он передал свою коллекцию в дар Лувру. Хотел бы я знать, что нам с этим делать, подвалы переполнены.

Я почувствовал, как мое плечо стиснула рука Франсуа, который, как и я, был шокирован его разочарованным тоном.

— Смените экспозицию в вашем кабинете? — с издевкой спросил я. — Или, может быть, в своем загородном доме? Здесь не требуется большого воображения, мсье Вильнёв.

Щеки Вильнёва побагровели и затряслись, словно желе. Он стиснул огромный кулак, словно намереваясь кого-то раздавить, — возможно, меня.

Я схватил папку и, хлопнув дверью, вышел, проскочил по лестнице в подвал и закрылся в своем кабинете в компании с мумиями, о которых уже начисто забыл.

Тяжело опустившись на стул, я налил себе половину кофейной чашки шотландского виски, оставленного в ящике моего письменного стола предыдущим стажером, и залпом выпил. Алкоголь обжег мне горло и опустился в желудок как расплавленная лава, но не принес ни малейшего облегчения. Холодный пот струился по спине, заливал глаза. Я вытер их дрожащей рукой, машинально погладив длинный шрам на лице. Бертран Лешоссер… Я и сейчас еще слышал крики, наполнявшие мои уши на берегу Коринфского канала.

— Осторожно! Профессор Лешоссер, перегородка сейчас рухнет!

— Возвращайте пловцов! Пусть поднимаются по двое!

— Но, профессор…

— Морган, что вы делаете? Вы сошли с ума? Вас может засыпать! Морган! Я запрещаю вам погружаться, вы слышите меня? Я запре…

Ледяная вода, соль во рту и ощущение, что ты плывешь в смоле, как в тех снах, когда изо всех сил стараешься бежать, но не можешь двинуться с места. Облегчение при виде пятерых пловцов в костюмах для погружения, поднимающихся на поверхность, которые знаками показывают мне, что все в порядке… А потом вдруг все как в тумане. Ураганом взметнувшийся с молчаливого дна песок, беспорядочные завихрения воды, вызванные падением десятков тонн мрамора и бетона в глубину канала… Растерянность… Страх… Где поверхность? Где дно? Маску сорвало… Боль… Лицо и руки разодраны… Кровь смешивается с песком и морской водой… Чья-то рука тянет меня за волосы, и наконец-то воздух… Гомон и снова громкие возгласы…

— Он ранен! Быстро! Вызывайте «скорую»!

— Одного пловца нет! Одного нет!

— Морган! Морган, вы меня слышите? Да где же эта «скорая»?

— Этти…

— Он в сознании, профессор…

— Мсье Лешоссер, одного пловца нет! Он не поднялся! Он остался под обвалом!

— О Боже! Надо спуститься за ним!

— Слишком поздно, профессор! Нам нужно заняться вот этим.

В ярости я смахнул с письменного стола все, что там было, и чашка разбилась о плитки пола. Мне было трудно дышать, словно каждый мускул на груди сжимал мои легкие.

— Прости, Этти… Прости…

Я сжал лицо руками, но знал, что глаза у меня останутся сухими. Я не умел плакать. Никогда не умел.

— Пожалуй, так достаточно, — сказал я, похлопывая по крышке саркофага, который Ганс с большим трудом помог мне передвинуть в угол кабинета. — Тебе надо бы немного поправиться, мой милый.

Мой стажер пыхтел как паровоз, и пот с него катился градом.

— Я не накачиваю себе мускулы анаболиками! — возразил он, поднимаясь на цыпочки в тщетной надежде пронзить меня взглядом.

Я ответил ему насмешливой улыбкой и напряг свой бицепс, который был больше, чем его ляжка.

— Жаль тебя разочаровывать, но у тебя это стопроцентная накачка, — язвительно сказал Ганс.

Он насупился и, что-то бурча, плавно, как только он один умел делать, опустился в мое кресло. Я осторожно провел пальцем по явно недавно облупившейся краске саркофага и поморщился. Подсобные рабочие причинили ему больше вреда, пронося через дверь, чем несколько сотен предыдущих лет. Какого черта вытащили этих мумий из их ящиков? А что, если прорвет какую-нибудь трубу? Я взглянул на старые трубы, что тянулись поверху, и после минутного колебания прикрыл саркофаги куском полиэтиленовой пленки, за которой сходил на склад. Лучше не испытывать судьбу, особенно после такого утра.