Ганс попрыгал на месте и скорчил гримасу, от чего на щеках у него появились ямочки.

Через несколько лет он наверняка станет очень интересным мужчиной, но пока же производил впечатление неловкого юнца, который все еще продолжает раскрываться. Ноги и руки у него, покрытые коричневым пушком, были слишком длинные для его тела, которое только начинало раздаваться вширь, а кукольные щечки с редкой бороденкой делали его моложе, чем он был на самом деле.

Он поставил поднос на какой-то ящик, и я последовал за ним в «БСУ», как он называл мой кабинет. «Бюро срочных услуг». Это я. И правда, я — единственный — был ответствен за службу, созданную специально для меня с любезным, похожим на шантаж участием нашим обожаемым заведующим Жаном де Вильнёвым. Бездельник, который прятал в своих стенных шкафах больше фетишей, чем какой-нибудь аятолла, подарок судьбы для археолога, не очень щепетильного в стремлении к «теплому местечку», далекому от раскопов. Поскольку угрызения совести меня никогда не мучили, я предложил этому пятидесятилетнему человеку выбрать между официальным разоблачением «сокрытия археологических материалов» — находящейся в его деревенском доме в Трувиле великолепной коллекции греческих ваз, которую он приобрел у моего знакомого торговца античностью, — и созданием отдела «Неисследованные археологические находки» под руководством вашего покорного слуги. Любовь к науке и уважение к изысканиям заставили его сразу же прийти ко второму решению. Благородная душа…

И вот уже почти полтора года я проводил свои самые светлые часы, собирая и изучая то, что называют «археологическими загадками», скрупулезно разбирая отчеты об открытиях самых необычных, о машине Антиситера [8] с электрическими батареями [9] более чем двухтысячелетней давности, найденными в девственном раскопе Кхужут Раби, неподалеку от Багдада. И это не единичный пример. Я регулярно передавал плоды своих изысканий в распоряжение пользователей Интернета, размещая их на веб-страницах. Весьма сомнительными средствами я получил от Вильнёва вычислительную машину последней модели, чтобы иметь возможность аккумулировать свои данные на сервере Лувра.

Когда я распахнул дверь своего кабинета, дыхание у меня перехватило от резкого запаха нафталина, смешанного с запахом мирры, который и так витал в подвальных помещениях, но я никак не мог понять, откуда он идет.

— Сюрприз! — насмешливо произнес Ганс.

Хлопнув дверью, я с небывалой резвостью понесся на последний этаж к кабинетам дирекции. Там тоже было людно, но я буквально ворвался в кабинет Вильнёва, а правильнее было бы сказать, в неофициальное дополнение к музею. Действительно, наш дорогой заведующий постоянно рыскал по подвалам в поисках картин мастеров и античных статуй, не выставленных в экспозицию.

— Это вы перепутали мое рабочее место с моргом? — спросил я ледяным тоном, приведя в оцепенение Вильнёва и двух хранителей, которые показывали ему какие-то планы и статистические таблицы.

Хозяин кабинета нахмурил свои густые брови.

— Простите, Лафет?..

Я закрыл дверь и глубоко вздохнул.

— В то самое время, что я говорю с вами, пять мумий смердят в моем кабинете. Могу ли я работать в такой веселой компании?

Он откинулся в кресле и бросил на меня язвительный взгляд поверх кончиков сложенных пальцев, едва удержавшись, чтобы не поставить меня на место. Однако он прекрасно понимал, что это принесло бы ему серьезные неприятности. Даже там, где я стоял, ощущалось зловоние, исходившее от его жирного тела. Замысловатое сочетание пота, туалетной воды с бергамотом и чего-то терпкого, которое должно было услаждать обоняние этого извращенца.

Один из хранителей, невысокий человек в узких льняных брюках бутылочного цвета и мешковато сидящей рубашке в сине-белую клетку, избавил его от необходимости отвечать. Поборов робость, он протер стекла своих очков и пояснил:

— У нас возникли небольшие трудности с размещением греко-римских мумий из Бахарии, [10] профессор Лафет. Прибыли сорок пять саркофагов, в то время как мы ожидали только тридцать четыре. Ваше помещение — одно из трех в подвалах, где есть кондиционеры, и я решил…

— Вы плохо решили. Не может быть и речи о том, чтобы я делил свой кабинет с этими пятью несчастными хотя бы месяц потому, что какой-то дурак, сидящий в своем оазисе в четырехстах километрах от Каира, разучился считать!

— Заверяю вас, профессор Лафет, — пробормотал человечек, ломая руки, — мы отошлем их обратно при первой же возможности. Самое позднее — в начале следующей недели.

Вильнёв выпрямился в кресле, насколько позволяла его грузная туша, и тяжело опустил ладони на стол, продолжая сверлить меня взглядом.

— Вам не потребуется ваш кабинет в ближайшие дни, Лафет.

Он достал из ящика стола синюю папку и пустил ее по дубовой столешнице в мою сторону.

— Вы поедете производить инвентаризацию в Фонтенбло. Если более точно — в Барбизон.

Не знаю, какой вид был в этот момент у меня, но отлично помню, как выглядел мой начальник. Он мгновенно побледнел, и его шея на несколько сантиметров ушла в воротник рубашки. В оправдание ему надо признать, что на свете мало людей, способных выдержать убийственный взгляд, который был брошен на него богатырем-викингом почти двухметрового роста и со шрамом на лице.

— Ин… инвентаризацию? — угрожающе прошипел я. — Я?

Видя, что я стою на достаточном расстоянии или, скорее, что он находится вне пределов досягаемости, Вильнёв шумно прочистил горло, пытаясь продемонстрировать некое подобие достоинства.

— Можете быть уверены, Лафет, что я не предложил бы вам это, не имея достаточных оснований.

— Надеюсь, — сказал я с язвительной улыбкой.

— Я полагаю, вы хорошо знали профессора Лешоссера?

Я поморщился, прогоняя смутное воспоминание, которое грозило обрушиться на меня.