Стихи
вернуться

Куняев Станислав Юрьевич
Шрифт:

1967

" Пучина каспийская глухо "

Пучина каспийская глухо о плиты бетонные бьет, и нежное слово «разлука», как в юности, спать не дает. Нет, я еще все-таки молод, как прежде, желанна земля, поскольку жара или холод равно хороши для меня, и этот студент непутевый, и этот безумный старик, и этот, такой невеселый, спаленный дотла, материк! …И девушка в розовом платье, и женщина в старом пальто! Я понял, что славу и счастье нельзя совместить ни за что, что пуще неволи охота, что время придет отдохнуть… И древнее слово «свобода» волнует, как в юности, грудь.

1967

" Гуляет ветер в камыше, "

Гуляет ветер в камыше, пылит разбитая дорога, шумит река, и на душе так хорошо и одиноко. Прощай, веселая пора, случайно выпавшая милость, как дым угасшего костра, ты в синем небе растворилась. Что говорить! Конечно, жаль живую грусть осенней воли, и остывающую даль, и отцветающее поле. Но чтоб не очень тосковать, чтобы перенести разлуку, я научился понимать одну жестокую науку: я научился каждый час, который родиной дается, любить как бы в последний раз, как будто больше не придется.

1967

" В окруженье порожистых рек, "

В окруженье порожистых рек, в диком мире гранита и гнейса, как ни горько, но знай, человек, — на друзей до конца не надейся. Нет, не то чтоб не верить в друзей — мне по сердцу надёжные души, — но стихийные силы сильней самой нежной и преданной дружбы. Рухнет камень, исчезнет стезя, друг протянет бессильную руку. Так не порть настроения другу и рассчитывай сам на себя. Ах! Так вот она правда и жизнь: в жаркий полдень, в холодную полночь всем, кто просит участья, — учись помогать, не надеясь на помощь. Но смотри: поскользнёшься и ты и услышишь, как в мире бескрайнем говорят на краю темноты ледяное дыханье воды с человеческим жарким дыханьем.

1967

ЮЖНЫЙ БЕРЕГ

И куда ты здесь взгляда ни кинь, все равно остаешься растерян: что за черт — всюду вечная синь или вечнозеленая зелень! Куст магнолии, лавровый лист, вечный воздух и вечное небо, а захочешь обнять кипарис, — разве мыслимо — вечное древо! Вся природа надменно твердит: нет на свете ни смерти, ни горя… Но смотрите, куда-то летит журавлиная стая вдоль моря. Не спеша, кое-как, тяжело улетают из отчего края, за крылом поднимая крыло, неожиданно напоминая, что на родине ветер свистит, что пустые поля почернели, что последний осиновый лист ждет в отчаянье первой метели.

1966

" А где дурачки городские, "

А где дурачки городские, народ не от мира сего, слепые и глухонемые — повымерли до одного. Блаженные, нищие духом, таинственным миром своим понятные древним старухам, причастные тварям земным. Бывало, Порфиша при встрече откроет трясущийся рот, и чувствуешь, что человечье в юродивом ищет исход. Вот&вот и промолвит такое… А что ему — совесть чиста и незачем благо земное и наша земная тщета. Сказал бы, да слов не хватило, чуть-чуть бы — да рухнула связь. Безумие вновь накатило, и вновь голова затряслась. Повымерла эта порода, здоровый пошел матерьял, но город лишился чего&то и что&то в лице потерял. Недаром от слабого слова на косноязычных устах величье царя Годунова однажды разрушилось в прах.

1968

" На невеликой памяти моей "

На невеликой памяти моей как много их прошло, шумя словами, фанатиков, трибунов, бунтарей с пылающими истиной очами. Я вспоминаю молодые дни гражданских свар, ниспроверженья взглядов, когда к обеду шествуют они, в кармане даже кукиша не спрятав. Ну, молодцы! За два десятка лет перебродило молодое тесто! Они умно клеймили белый свет, но каждому нашлось под солнцем место. Растят детей. Стареют. В меру пьют. Налаживают маленький уют. Общественный порядок охраняют. И, позабыв свою святую злость, на честно заработанную кость слюну чревоугодия роняют.

1968

СЛОВО

Я так и не вспомнил, что было на месте больших корпусов. Как много душа позабыла событий, людей, голосов! Но вдруг на углу переулка с названьем, звучащим мертво, из памяти вырвалось гулко старинное имя его… Старайтесь в угоду минуте, спешите за временем вслед, весь город переименуйте, — слова выплывают на свет. Слова, зароненные с детства, которые юная мать успела, как призрак наследства, нечаянно мне передать. Живое вершится живыми. Клубится строительный дым. Все верно. И все-таки имя живет по законам своим. Пускай, угрожая забвеньем, свистит над кварталами снег, но все, что утрачено зреньем, останется в слове навек.

1968

ДВА БОГАТЫРЯ

Как ты попросту сгинул, богатырь Святогор, Как великую силу растратил — ты врага не разбил, не освоил простор и нe вывернул камень-Алатырь. Ты по воле своей сам улегся в гробу, ты, смеясь, суеверья отринул, понадеясь на мощь, на авось, на судьбу, глянул в небо — и крышку надвинул. Друг подумал: потеха! Но крышки края вмиг срослись с гробовыми краями. — Что ты медлишь? Сымай! — и вцепился Илья, тащит крышку — аж кровь под ногтями! — Что ты тянешь? Руби! — друг ударил сплеча — вырос обруч из кованой стали… Слышен голос из гроба: — Спасайся, Илья, и молчи, чтобы люди не знали, как я сгинул… Не то легковерная Русь примет весть о бесславной кончине как знаменье… Вдохни мою силу, и пусть мать навеки забудет о сыне!