Стихи
вернуться

Куняев Станислав Юрьевич
Шрифт:

1966

" Швеция. Стокгольм. Начало мая. "

Швеция. Стокгольм. Начало мая. День Победы. Наше торжество. Я брожу, еще не понимая в иностранной жизни ничего. Вспоминаю Блока и Толстого, дым войны, дорогу, поезда… Скандинавской сытости основа — всюду Дело. Ну, а где же Слово? Может быть, исчезло навсегда? Ночь. Безлюдье. Скука. Дешевизна. Этажи прижаты к этажу. Я один, как призрак коммунизма, по пустынной площади брожу.

1966

" Целый день я бесцельно бродил "

Целый день я бесцельно бродил по знакомым дворам и проулкам, и, привыкший к подобным прогулкам, я всю душу себе растравил. Я напрасно приехал сюда — потому что нелегкое дело убеждаться, что время умело разрушает родные места. Опостылело мне с давних пор, чувств своих не жалея, прощаться, пропадать и опять возвращаться, словно роль затвердивший актер. Лучше буду глядеть издали, с ледников голубого Тянь-Шаня, чтоб расплылись в глазах очертанья и приметы родимой земли. Но сырая весенняя мгла, слыша эти досадные речи, утешала меня как могла, обнимала так нежно за плечи! Бормотала: — Куда ты уйдешь? Изведешься, меня вспоминая! — Потому что сыновняя ложь мне дороже, чем правда иная!

1966

" Сквозь слезы на глазах и сквозь туман души "

Владимиру Соколову

Сквозь слезы на глазах и сквозь туман души весь мир совсем не тот, каков он есть на деле. Свистят над головой бесшумные стрижи, несутся по песку стремительные тени. Сквозь слезы на глазах вся жизнь совсем не та, и ты совсем не та, и я совсем другою тебя люблю всю жизнь — какая слепота! — уж лучше осязать твое лицо рукою. Была одна мечта — подробно рассказать том, что на земле и на душе творится, но слишком полюбил смеяться и страдать, а значит, из меня не вышло очевидца. А время шло. Черты подвижного лица сложились навсегда, навеки огрубели. Смешно, но это так: не понял до конца ни женских голосов, ни ласточкиной трели. А если понимал хоть на единый миг, а если прозревал хотя бы на мгновенье, то многого хотел — чтоб этот шумный мир мне заплатил сполна за каждое прозренье. Об этом обо всем я размышлял в глуши под сиротливый звук полночного напева… Сквозь слезы на глазах и сквозь туман души надежнее всего глядеть в ночное небо, гдe вечный свет Луны и Млечного огня, и бесконечность мглы, и вспышек моментальность оправдывают все, что в сердце у меня, — мой невеликий мир, мою сентиментальность.

1967

" Ты больше, чем моя печаль, "

Ты больше, чем моя печаль, ты громче слов моих невнятных. Твоя мерцающая даль, куда ни глянь, в родимых пятнах. Дыханье осени сквозит в последнем августовском зное. Какой опустошенный вид — ни мертвое и ни живое! Все призрачно — бесшумный лес и остывающие воды приобрели холодный блеск уже получужой природы. Все призрачно — пустынный пляж и этот склон полузабытый… Неумирающий мираж, подтеки памяти размытой. Не знаю, как тебя назвать: судьба? отчаянье? прощанье? Не объяснить. Не рассказать. Ни в песне и ни в завещанье. Осталось чувствовать одно: все неразрывней год от года смыкаются в одно звено, в одно родимое пятно моя неволя и свобода.

1967

" Стадион. Золотая пора. "

Стадион. Золотая пора. Шум толпы. Ожидание старта. Лихорадочной крови игра. Вкус победы и горечь азарта. Кто&то дышит за правым плечом, что ни шаг — тяжелеют шиповки. Все равно я тебя, Толмачев, обойду и не выпущу к бровке. Каждый финиш и каждый забег были по сердцу мне и по нраву, я любил этот жалкий успех и его ненадежную славу! А когда у пустынных трибун я с тобой по ночам расставался — этот гул, этот свист, этот шум над моей годовой продолжался. Стадион заполнялся луной, и глядели холодные тени, как кумиры мои по прямой финишируют прямо в забвенье.

1967

ЗОЛОТЫЕ КВАДРАТЫ

Что же делать, коль невмоготу оставаться в больничной постели, потому что березы в саду так отчаянно ночью шумели, говорили, что жизнь хороша, что ее чудеса несказанны… Но больница жила не спеша, по законам тюрьмы и казармы. Умывалась, питалась, спала, экономя ослабшие силы, и в бреду бормотала слова, что так дороги нам до могилы. В темноте вдруг припомнилось мне, как в далекое время когда-то от проезжих машин по стене плыли в ночь золотые квадраты. Заплывали, как рыбы, в окно, уплывали в пространства ночные… Что&то я вас не видел давно, где вы скрылись, мои золотые? Гул машин и березовый шум то сплетались, то вновь расплетались, западали в рассеянный ум и о землю дождем разбивались. Я прислушался к дальней грозе, ощутил освежительный холод. За углом рокотало шоссе, чтобы утром насытился город. Самосвалы построились в ряд, надрываясь, ревут на подъеме, а березы — березы шумят в невеселом оконном проеме. Так шумят, погрузившись во мрак, с горькой нежностью и трепетаньем, словно скрасить хотят кое-как наше равенство перед страданьем.

1966

" На рассвете холодная дрожь "

На рассвете холодная дрожь вдруг встряхнет полусонное тело, вздрогнешь радостно — и не поймешь, дождь прошел или жизнь пролетела… А вокруг осыпались леса, и деньки становились короче. Выйдешь в рощу — кружится листва, глянешь в небо — а там синева сквозь просветы в осиновой роще. И на этот разгул сентября мы глядели с тобой чуть не плача, и за это тебя и меня бескорыстно любила удача. Рыба шла, и на деньги везло, в пьяных драках спасались случайно, и в руке не дрожало весло, и гитара звенела печально. Мой простуженный голос хрипел, что туманное утро настало, а в то время, покамест я пел, с легким звоном листва облетала.

1967

" Лучше жариться в этой жаре, "

Лучше жариться в этой жаре, лучше пить эту горькую воду, — я не пес, чтоб лежать в конуре и печально скулить на погоду… На машине в полуденный зной мы сквозь город Каган пролетали, а Сережа сидел за спиной и лениво играл на гитаре. Но когда похоронный кортеж показался из-за поворота, инструмент, как веселый оркестр, зазвенел, к изумленью народа. Красный гроб проплывал на руках по дороге, ведущей в пустыню, где асфальт и железо в песках перемешаны с нефтью и синью. Сослуживцы майора брели вслед за гробом походкою шаткой… А Сережа запел о любви и о жизни, прекрасной и краткой. Потому что он был молодым, он закончил щемящим аккордом и воскликнул: — Житуха — живым! Я добавил: — Прощение — мертвым… — И кощунственный этот настрой прозвучал неожиданно свято над измученной зноем травой, и над скважиною буровой, и над вышкой с фигурой солдата.