Иначе как зверем и не назовешь. Страшное чудовище насыщалось, вгрызаясь железными зубами в гущу спелой пшеницы, и даже весь урожай, казалось, не способен был утолить его ненасытный аппетит. Рыкающее, пускающее слюни чудище, барахтающееся в клубах теплого пара и едкого дыма, окутанное непроглядным облаком колкой мякины, оно медленно двигалось по брюхо в пшенице,- то ли гиппопотам, увязший в речном иле, пожирающий тростник, с фырчанием прущий напролом, то ли динозавр, продирающийся сквозь густую, нагретую солнцем траву, застревая в ней, припадая к земле, не переставая перемалывать чудовищными челюстями все, что попадется на пути, так что его необъятное брюхо раздувалось больше и больше,- прожорливый, жадный, не знающий меры.

Довольный Берман взобрался на платформу, где зашивали мешки, и, поручив одному из рабочих свою лошадь, занял его место. Комбайн сотрясался, его швыряло из стороны в сторону, и Берман трясся вместе с ним, так что у него стучали зубы. Он тотчас оглох от тысячи разнообразных звуков: лязга железа, скрипа приводных ремней, потрескивания деревянных частей, а мельчайшая мякинная пыль набивалась ему в волосы, уши, глаза и рот.

Прямо перед ним шел желоб, по которому обмолоченное зерно текло в подставленный мешок,- неиссякаемая струя пшеницы, провеянной, чистой, готовой к помолу.

Зрелище текущего зерна доставляло Берману неизъяснимое наслаждение. Оно лилось, ни на секунду не прерываясь, напористо и быстро, за полминуты, а то и за двадцать секунд наполняя мешок. Мешки быстро зашивали и сваливали на землю, где их позднее подберут, сложат на подводы и свезут на железнодорожную станцию.

Берман стоял как завороженный, не отводя глаз от зернового потока. Вот оно - завершение многомесячного труда всего этого огромного организма; тут были и пахота, и посев, и моление о дожде, и годы тяжелой предварительной работы, и душевная боль, и волнения, и умение все предусмотреть, и весь круг сельскохозяйственных дел; объединенные усилия лошадей, паровых машин, взрослых мужчин и подростков - все это завершалось здесь, у струи зерна, текущей по желобу в мешки. Напор этой струи был показателем успеха или неудачи, богатства или бедности. Здесь кончался труд фермера. Здесь, у конца желоба, он расставался со своим зерном, и отсюда пшеница растекалась по всему миру, чтобы насыщать людей.

Раскрытые пасти мешков напоминали голодные человеческие рты, разинутые навстречу пище, сюда, в эти мешки, сперва поникшие и вялые, как пустые желудки, устремлялся живой непрерывный поток пшеницы, набивая их, расправляя складки, делая гладкими, тяжелыми, упругими.

Через полчаса комбайн снова остановился. У рабочих, стоявших на платформе, кончились мешки. Но тут как раз появился десятник - новый человек в Лос-Муэртос - и доложил, что подвода с пустыми мешками скоро будет.

–  Как обстоят дела с новым элеватором в Порт-Коста, сэр?
– спросил десятник.

–  Все готово,- ответил Берман.

Новый хозяин ранчо Лос-Муэртос решил свезти все свое зерно к большому элеватору в порту, где грузились хлебом корабли, уходящие в Ливерпуль и дальше на восток. С этой целью он купил и значительно расширил складские помещения в Порт-Коста, употреблявшиеся для этой цели и прежде, и туда теперь направлялся весь урожай с ранчо Лос-Муэртос. ТиЮЗжд специально для Бермана установила льготный тариф.

–  Между прочим,- сказал Берман, обращаясь к десятнику,- нам изрядно повезло. Вчера в Боннвиле был агент Фэллона. Он закупает зерно для Фэллона и, кроме

того, для Холта. Я случайно с ним встретился и в результате запродал целый пароход пшеницы.

–  Целый пароход!

–  Да, пароход лос-муэртской пшеницы. Он, понимаешь ли, представляет какую-то организацию «Помощь голодающим Индии», в которой состоит много богатых сан-францисских дамочек. Я с ним договорился. В сан-францисской гавани сейчас скопилось много судов общим тоннажем в пятьдесят тысяч, и судовладельцы наперебой предлагают фрахтователям выгодные условия. Я телеграфировал Мак-Киссику, и сегодня он позвонил, что зафрахтовал для меня шхуну «Свангильда». Она войдет в порт послезавтра и сразу же начнет погрузку.

–  Может, мне лучше поехать туда, чтобы доглядеть за всем?
– спросил десятник.

–  Нет,- возразил Берман,- мне нужно, чтобы ты оставался здесь и присматривал за плотниками. Надо поскорей приводить дом в порядок. Деррик должен вот-вот убраться отсюда. Сделка эта к тому же особая. Я действую не через агента и продаю пшеницу не Фэллону. Просто их агент сообщил мне о такой возможности, и я связался непосредственно с людьми этих дамочек, так что мне необходимо лично участвовать в отправке груза. Будь спокоен, цену за пшеницу я назначил достаточно высокую - фрахт покроем. Откровенно говоря, дело это запутанное и несколько сомнительное. Не скажу, чтобы оно было мне по душе. Но на нем можно хорошо заработать. В общем, я сам поеду в порт.

Удостоверившись, что комбайн работает хорошо, Берман уселся в дрожки и, выехав на шоссе, покатил на юг к усадебному дому. Проехав небольшое расстояние, он увидел неторопливо едущего всадника. Что-то в его облике показалось Берману знакомым, и, вглядевшись, он узнал Пресли. Подхлестнув вожжами лошадь и догнав молодого человека, он поехал рядом с ним.

–  Зачем пожаловали, мистер Пресли?
– осведомился Берман.- А я думал, мы вас больше не увидим.

–  Приехал проститься с друзьями,- отрезал Пресли.