В его воображении одна за другой возникали картины, страшные, уродливые, просто чудовищные. Затем и пали фермеры у оросительного канала, чтобы наелись досыта Джерард и его семья, а с ними и все эти люди. Они жирели на крови Народа, на крови тех, кого убили в сражении у канала. Было что-то трагикомическое в этом отвратительном каннибализме, подтверждающем, что человек человеку - волк. Вот они у него на глазах пожирают Хэррена, Энникстера и Хувена. Изящные барышни, его двоюродная сестра Беатриса и юная мисс Джерард, обе хрупкие и нежные, да и все остальные дамы, красивые, утонченные, с маленькими ручками и гибкими шейками, превратились вдруг в его больном воображении в гарпий, терзающих человеческое тело. Голова его кружилась от этих ужасных, воображением порожденных сцен. Нет, народ обязательно восстанет когда-нибудь и, восстав, по заслугам воздаст тем, кто сейчас грабит его. На какое-то мгновение Пресли представил себе погром этого роскошного особняка: столы опрокинуты, картины разодраны, занавеси пылают и Свобода в образе трущобного жителя с черным от порохового дыма лицом, с окровавленными руками, пропахшего плесенью и отбросами, с горящим факелом в руке врывается с воплями в каждую дверь.

В десять часов вечера миссис Хувен упала.

К счастью, в это время она уже спустила Хильду с рук, и девочка не ушиблась. Напрасно ходили они по городу все эти часы. Попытки просить милостыню она прекратила давно, к тому же никто и не встречался им на улицах. Не стала она искать еду и на помойках в обществе бродячих собак и бездомных кошек. Решив возвратиться в парк и отдохнуть там на скамейке, она по ошибке свернула не в ту сторону и вышла не к парку, а к большому пустырю на холме близ Клэй-стрит. Пустырь не был огорожен, склоны холма заросли кустарником, среди которого торчало несколько чахлых дубков. Пробираясь сквозь кусты, она и упала, но с трудом снова поднялась на ноги.

–  Ты не ушиблась, мамочка?
– спросила Хильда.

–  Нет, милая, нет.

–  А здесь нам дадут хлеба и молочка?

Хильда указала на одинокое, чуть видневшееся в сумраке меж деревьев строение, приютившееся на самой вершине холма.

–  Нет, девочка, там нам не дадут хлеба и молочка.

Хильда начала всхлипывать.

–  Мамочка, пожалуйста, ну, пожалуйста, дай мне поесть. Я голодная.

Напряженные до предела нервы наконец не выдержали, и, схватив девочку за плечо, миссис Хувен грубо тряхнула ее:

–  Замолчи, слышишь! Сейчас же замолчи! Ты мне всю душу вымотала.

И тут же ее охватила жалость. Она упала на колени и крепко обняла Хильду.

–  Не слушай меня, плачь! Говори, что ты голодная! Повторяй это все время! Бедная моя, голодная девочка. Господи Боже мой, у меня в голове совсем помутилось,

скоро, наверное, спячу. А что я могу сделать? Ничего. Где мне достать тебе поесть? Негде! Помрем мы с тобой, Хильда, вместе помрем. Обними меня, моя девочка, вот так, покрепче. Помрем и уйдем к нашему папе. И тогда нам никогда не придется голодать.

–  А куда мы пойдем сейчас?
– спросила Хильда.

–  Никуда. Мама устала. Сядем здесь и отдохнем немного.

Миссис Хувен легла на землю под большим кустом, который слегка защищал их от ветра, обняла Хильду и укутала ее своим теплым платком. Безбрежная, непроглядная ночь опустилась на мир. Они находились высоко над городом. Стояла мертвая тишина. Совсем низко, над головой, клубился туман, надвинувшийся с моря; он обволакивал фонари, застилая свет, скрадывая все очертания. Постепенно тьма окончательно поглотила город; не стало видно даже одинокого строения на вершине холма. Ничего, кроме плывущих клубов сероватого тумана и дрожавших от холода матери с маленькой дочерью, нашедших приют на клочке сырой земли - островке, бесцельно перемещающемся в пустом пространстве.

Хильда нащупала листок на кусте, сорвала его и поднесла ко рту.

–  Мама, я съем листик. Можно?

Мать не отвечала.

–  Ты хочешь поспать, мамочка?
– спросила Хильда, касаясь ее лица.

Миссис Хувен шевельнулась.

–  А, что ты сказала? Поспать? Да, кажется, я заснула.

Слова были невнятны, едва слышны, скоро голос замер совсем. Но она не спала. Глаза были открыты. Блаженное оцепенение начало овладевать ею, чувства сладостно притуплялись. Она больше не испытывала ни боли в желудке, ни спазм, утих даже голод.

–  Фаршированные артишоки просто восхитительны!
– сообщил молодой Лэмберт, вытирая кончиком салфетки губы.- Приношу мои извинения, миссис Джерард, но промолчать я не мог - оправданием мне служит ваш обед.

–  Следуя дурному примеру, поданному мистером Лэмбертом, скажу, что меня просто потрясла спаржа,- поддержала его миссис Сидерквист,- удивительно нежная, а вкус просто божественный. Где вы такую достаете?

–  Нам ее привозят с юга штата, там есть одна ферма,- пояснила миссис Джерард.- Заказываем по телеграфу и в тот же день получаем. Муж устроил, чтобы экспресс делал остановку рядом с той фермой специально затем, чтобы захватить ее. Блажь, конечно, но я просто не могу есть спаржу, срезанную накануне.

–  Я тоже!
– воскликнул Джулиан Лэмберт, не упускавший случая подтвердить свою репутацию эпикурейца.- Я могу с точностью до одного часа определить время, когда спаржа была срезана.

–  Просто не представляю, как можно есть спаржу, купленную на рынке,- сказала миссис Джерард,- ведь одному Богу известно, через сколько рук она

прошла.

–  Мама, мамочка, проснись!
– плакала Хильда, пытаясь разнять сомкнувшиеся наконец веки миссис Хувен.- Мамочка, не спи. Мне страшно.