«Дэбни убит, Хувен убит, Хэррен убит, Энникстер убит, Бродерсон убит, Остерман смертельно ранен. Берман цел, невредим и благоденствует. Железная дорога захватила Кьен-Сабе. Я видел, как их всех убивали. Не прошло и двенадцати часов с тех пор, как я стоял там, у оросительного канала. О, эти страшные минуты, исполненные ужаса и смятения! Пороховой дым… отблеск солнца на стволах револьверов… кровь… встающие на дыбы лошади… люди, хватающиеся за воздух прежде чем рухнуть на землю и умереть… Нелепая поза Кристиена - одна нога высоко торчит над седлом… Бродерсон боком валится в канал… Остерман, словно прилегший на землю, положив голову на руки, будто устал, устал смертельно. Все это я видел. И картина эта навеки запечатлелась в моей памяти, отныне она - часть меня самого. Сделали это они - Берман и его хозяева, владельцы железной дороги, сделали на глазах у народа Соединенных Штатов, на глазах у всего мира. Попробуйте-ка теперь проповедовать свои теории нам, фермерам, жертвам, людям, которые пострадали и которые знают. Попробуйте-ка разглагольствовать перед нами о «правах капитала», о «концернах», о «классовом равновесии». Испробуйте на нас свои «благородные» идеи. Мы-то знаем. Я не могу сказать, хороши или плохи ваши идеи. Я не могу сказать, применимы ли они к жизни. Я не знаю, реален ли задуманный вами общественный строй. Я не знаю, имеет ли железная дорога право на наши земли, но я знаю, что Хэррен убит, Энникстер убит, Бродерсон убит, Хувен убит, Остерман умирает,- а Берман цел и невредим, торжествует и благоденствует. Он вступил во владение землей, перешагнув через трупы пяти человек, которых убили его наемники. И я предвижу, чем все это кончится. Победа останется за железной дорогой. Трест сломит наше сопротивление. Здесь, в этом отдаленном уголке огромной страны, на краю огромного континента, здесь, на равнинах Запада, раскинувшихся вдалеке от крупных центров, от всего оторванных, глухих и уединенных, гигантская железная рука выжимает из нас жизненные силы, сокрушает на шу свободу, подавляет наше стремление к счастью; и наши слабые попытки противостоять ей, наша агонии никак не отражаются на исполинском грохочущем механизме, направляющем жизнь страны; камушек, попавший между колесиками, песчинка, застрявшая в зубце шестерни, скрипнувшая ось - вот что такое для нее вопль матери, потерявшей сына, вдовий плач над могилой. И опять огромное колесо начинает вращаться по прежнему, плавно и размеренно, и мгновенная помеха вряд ли кем-то замеченная, тут же забывается. Вдолбить людям, что малейший перебой в работе этой огромной машины грозит самому ее существованию? Да как такая глупость может прийти в голову?! Предупредить их об опасности? Да они поднимут вас на смех! Расскажите им через пять лет историю борьбы Союза фермеров Сан-Хоакина и железной дороги, и вам не поверят. Что? Яростная схватка между фермерами и железной дорогой, схватка, стоившая жизни семерым людям? Быть того ие может, такого просто не бывает! Все это плод фантазии, сплошные преувеличения!

И тем не менее - это Лексингтон! [18] Господи, помоги нам, Господи, вразуми нас, Господи, сделай так, чтобы мы очнулись! Это Лексингтон, где фермеры восстали и с оружием в руках борются за свободу. Неужели только в нашем штате - в Калифорнии - существует этот старинный, традиционный враг? Разве между двумя океанами нет других трестов, кроме треста Тихоокеанской и Юго-Западной железной дороги? Спросите себя вы, население Среднего Запада, вы, население Севера, Востока, Юга; пусть каждый гражданин каждого штата - от Мэна до Мексики, от Дакоты до Южной и Северной Каролины,- спросит себя, нет ли и в пределах моего штата своего чудовища? Если это не железнодорожный трест, то это какая-нибудь другая голова того же дракона? Разве не типична наша смертельная схватка? Разве она не одна из многих, разве она не символична для великой страшной битвы, которая разворачивается сейчас повсюду, от одного края Соединенных Штатов до другого? О народ, слепой, обманутый, преданный, связанный по рукам и по ногам,- неужели ты этого не видишь? Неужели ты не видишь, что эти изверги захватили все твои богатства и крепко держат их в железных когтях, уделяя тебе по крупице то, за что ты платишь им собственной кровью, платишь жизнью своих жен и детей? Ты отдаешь своих младенцев Молоху за краюху хлеба, который сам вымесил. Бросаешь измученных голодом жен под колесницу Джаггернаута [19] за один железный гвоздь, выкованный тобою же самим.

Пресли провел над дневником всю ночь, он заносил и него мысли, подобные этим, иногда вскакивал и шагал по комнате из угла в угол, или же, охваченный ужасом и яростью, бросался на постель, утыкался лицом в подушку и нечленораздельно восклицал что-то, клянясь, что не даст ни Берману, ни Шелгриму восторжествовать до конца.

Наступило утро, пришли газеты, но Пресли даже не заглянул в «Меркурий». В Боннвиле ежедневно издавались еще две газеты, претендовавшие на то, что являются рупором общественного мнения и отражают настроение масс, и Пресли жадно набросился на них.

Остерман был еще жив, появилась надежда на его выздоровление. Члены Союза - человек триста - этой ночью собрались в Боннвиле. Они патрулировали улицы и, все еще придерживаясь мирной тактики, охраняли даже вокзал и принадлежащие железной дороге здания и мастерские. Члены Союза обратились к населению, призывая его соблюдать законы и поддерживать порядок и уведомляя всех, что митинг протеста состоится сегодня днем в городском оперном театре.

Газеты писали, что лица, пытавшиеся помешать шерифу при выполнении им служебных обязанностей, могут быть привлечены к судебной ответственности или должны будут предстать перед судом присяжных. Однако суд присяжных в настоящее время не заседал, а, как всем известно, в канцелярии шерифа не имеется достаточных средств для внеочередного созыва присяжных заседателей или ведения судебного процесса. Берман и Рагглс в своих интервью заявили, что железная дорога отказывается от дальнейшей борьбы; пусть члены Союза и правительство Соединенных Штатом сами разбираются с этим делом, а они умывают руки. Фермеры могут договариваться обо всем с Вашингтоном. Выяснилось, однако, что Конгресс недавно запретил использование войск в гражданских конфликтах, и, следовательно, Союзу и железной дороге придется сохранять «status quo» [20] .

Но самой важной новостью для Пресли в то утро явилось сообщение о шагах, предпринятых железной дорогой после того, как было получено сообщение о сражении у оросительного канала.

Боннвиль оказался немедленно отрезанным от всего мира. Местные поезда были отменены, сквозные проносились мимо без остановок. Почта не функционировала. Более того, были приняты меры, неизвестно с кем согласованные, в результате которых телеграфисты в Боннвиле и Гвадалахаре, действуя на основании приказа свыше, отказывались принимать какие-либо телеграммы, кроме тех, которые отправляло железнодорожное начальство. Первое сообщение о сражении - то сообщение, по которому в Сан-Франциско и во всем остальном мире составят впечатление о нем, должно было исходить от Бермана, Рагглса и местных агентов ТиЮЗжд.

За час до завтрака прибыли служащие похоронного бюро, чтобы подготовить к погребению тела Хэррена и Энникстера. Пресли не видел ни Хилмы, ни Магнуса, ни миссис Деррик. Приехал доктор осмотреть Хилму. Завтракая с миссис Дайк и Пресли, он сказал им, что, как он считает, Хилма по прошествии времени должна оправиться и от потрясения, вызванного смертью мужа, и от происшедшего прошлой ночью выкидыша.

–  Хорошо бы при ней была мать,- сказал он.- Она все время зовет ее, просит, чтобы ее отправили к матери. Я хотел послать телеграмму миссис Три, но ее отказались принять, и даже если бы я сумел как-то сообщить ей, приехать все равно невозможно - поезда ведь не ходят.

Пресли чувствовал, что он не в состоянии оставаться в этот день в Лос-Муэртос. Мрачная тень трагедии лежала на всем. Повсюду стояла мертвая тишина, ее нарушали лишь тихие шаги владельца похоронного бюро и его служащих, ходивших взад и вперед. Пресли решил поехать в Боннвиль. Выходя из дома, он увидел, что один из служащих подвязывает длинную траурную ленту к ручке звонка у парадной двери.

Оседлав свою лошадь, он отправился в город. За долгие часы размышлений все на одну и ту же тему в душе его накопилась угрюмая злоба, созрело желание отомстить. Первое оцепенение прошло. Оттого, что он принимал самое близкое участие в разыгравшейся трагедии, острота восприятия немного притупилась, и сейчас псе остальные чувства заслоняла жажда мести. Плод поражения - горькое чувство обиды и тяжкая злоба, тлевшие в нем поначалу, разгорались тем сильнее, чем больше он думал о случившемся. От внезапных приступов бешенства перехватывало горло, застилало кровью глаза. Он скрипел зубами, призывал проклятья на голову победителей и до побеления сжимал кулаки. Неужели железная дорога в конце концов возьмет верх? После многомесячных приготовлений, после всех напыщенных резолюций и надменных заявлений главарей Союза - какой жалкий фарс! К чему все свелось, когда пришел критический момент? Неужели Трест так легко сокрушит их всех? Неужели Берман проглотит Лос-Муэртос? Берман! Пресли отчетливо видел перед собой этого человека - тучного, рыхлого и бледного; видел его обрюзгшие, дрожащие щеки, складку жира, сбегавшую на поросшую редкими волосиками шею, громадный живот, обтянутый коричневым жилетом, толстую цепочку дутого золота, побрякивающую о пуговицы поддельного жемчуга. И этот человек мог сокрушить Магнуса Деррика, он уже лишил жизни таких людей, как Хэррен и Энникстер! Он, действуя от имени Треста, собирался захватить Лос-Муэртос, как уже захватил Кьен-Сабе, а после Лос-Муэртос - ранчо Бродерсона, затем Остермана и другие… Всю долину, весь штат! Пресли стукнул себя кулаком по лбу.

–  Нет,- вскричал он.- Нет! Я убью его! Убью! Собственной рукой!

Он пришел в страшное возбуждение. О, с каким наслаждением стиснул бы он жирную шею негодяя, вцепился бы в его толстые обрюзгшие щеки, свернул бы ему голову, задушил его, отплатил бы за долгие годы угнетений и вымогательств, рассчитался с ним за подкуп присяжных заседателей и судей, за трюк с образованием Фермерской железнодорожной комиссии, за обманное снижение тарифов, за гибель Дайка, за захват Кьен-Сабе, за убийство Хэррена и Энникстера!