Милли качает головой. За последние несколько дней они столько всего узнали. Тайное изучение записей владения выявило скачок младенческих смертей в годы, предшествующие рождению Милли. Одних смертей для доказательства, конечно, еще недостаточно, но тревожная тенденция все же есть. Докторша предположила, что кто-то добавлял бактериальный вирус в инъекции искусственных хромосом, которые делались детям в поместье: практика, несомненно, прекратившаяся после того, как Милли выжила в первые несколько часов после рождения.

Алессу открытие привело в ярость, Милли же приняла новость со спокойным пониманием. Все, что мелькнуло у нее в мыслях — это запечатлевшийся до мелочей образ леди Аманзы Коллинз, нашептывающей, что Милли самой судьбой уготованы великие свершения.

До Милли и Алессы, сидящих на качелях, доносится шорох тяжелых ботинок по песку. Они оборачиваются и узнают Цзин-Цзина, возглавляющего банду халявщиков. Алесса не видел Цзин-Цзина несколько лет, и у него перехватывает дыхание от того, насколько старым теперь выглядит его недруг. Здоровый глаз халявщика злобно поблескивает, остатки второго прячутся за оранжевой накладкой. В единственной руке он сжимает длинный ржавый прут.

— Гляди-ка, — изрекает Цзин-Цзин, помахивая прутом, — даже не верил, что вы здесь устроились.

Милли встает между Цзин-Цзином и Алессой.

— У тебя есть шанс, — говорит она. — Но только тронь нас, и своего глаза назад ты уже не получишь. И руку тоже.

Цзин-Цзин замирает.

— Что ты несешь?

— Почему ты не принял долг?

— Лучше быть свободным, чем должником, — провозглашает тот. Халявщики вокруг него одобрительно гудят.

— А если бы тебе выдалась возможность засунуть долг его светлости в задницу, ты бы воспользовался ею? — вопрошает Милли.

— Да уж не сомневайся, черт побери.

Милли и Цзин-Цзин осторожно следят друг за другом, пока девушка выкладывает свой план.

Милли объясняет халявщикам, что проблема заключается в вирусе. Он действует только на Милли, а вне ее тела не выживает, и потому поразить других не способен. Врач предложила выращивать его для инъекций, как поступала с младенцами леди Аманза Коллинз, но Милли отказывается убивать людей.

Преимущество же бактериального вируса заключается в том, что Милли может брать на себя сколько угодно долга, и весьма скоро он вычищается из ее генов. Цзин-Цзин и халявщики не особенно-то верят ее рассказу, но поскольку она соглашается взять на себя бремя за восстановление их рук, а также правого глаза Цзин-Цзина, истина их не волнует.

— Что ты хочешь за это? — с подозрением интересуется Цзин-Цзин.

— Слухи. Рассказывайте всем подряд, что я делаю. Разносите это по сетям, по всему побережью.

Несколькими днями позже халявщики вылечены, а Милли все так же свободна от долгов.

— И что теперь? — интересуется Алесса.

— Теперь мы несем людям счастье.

Они нанимают нелегального бухгалтера, чтобы тот переводил долг в гены Милли без ведома его светлости. Милли знает: действовать надо быстро — и она начинает с врача, ликвидировать весь ее долг за медицинское обучение. Потом ее мама и папа. Потом Алесса, его родители, их соседи, друзья, знакомые и, наконец, любой из поместья, кто желает стать свободным.

Но, как и все хорошее, предприятие Милли подходит к концу, когда распространяемые Цзин-Цзином и халявщиками слухи достигают ушей его светлости.

Однажды, когда Милли сидит дома, а нелегальный бухгалтер переводит на нее долг уже третьего контрабасиста, в дверь вламываются стражники его светлости. Музыкант и бухгалтер убегают, Милли же лишь поднимает глаза и спрашивает:

— Хотите выжечь свой долг?

К наступлению ночи Милли оказывается в темнице его светлости. Ее правый глаз заплыл и источает кровавые слезы. Ее ноги и руки — сплошной синяк. Она лежит на грязных нарах, прикованная к холодному каменному полу. Вот в камеру заходит леди Аманза Коллинз: на ее молодом и невозмутимом лице отражено недовольство.

— Какое разочарование, — произносит леди Аманза Коллинз.

— Почему?

— Тебе открывалось столько возможностей, но вместо того, чтобы держать все в тайне и действовать неспешно, ты пожадничала. И вот тебя поймали.

Раздражение леди вызывает у Милли лишь усмешку. Она уже во всем призналась: не из какого-то там чувства верноподданности и не из страха перед карой — просто она хотела, чтобы его светлость все узнал. Его стражники продолжают ее избивать, однако уже довольно вяло, поскольку его светлость понял: пленница сказала все, что могла.

— Он знает, что ты сделала, — говорит Милли.

— Да, я в курсе. Его светлость явился в мои покои и выплатил пари, сказав, что ты действительно свершила великие деяния. Ну, еще поразглагольствовал о моем эксперименте, но это совсем уж бессмысленно. Не ему меня останавливать.

Милли понимает. В то время как ее, скорее всего, казнят, в отношении сеньоров и леди действуют другие нормы. Леди Аманзу Коллинз и пальцем не тронут за содеянное. Всю эту историю тихонечко замнут, не останется даже воспоминаний — так же, как и от тела Милли.