Антон не стал производить вычислений. Сейчас его волновало иное. Его сознание потеряло привычную точку опоры, и балансировало на краю опасной пропасти.

– Почему ты называешь меня по имени?

– Это сближает.

– Надолго?

– У меня нет ответа.

– Я спрашиваю, когда начнется бой, сколько мы продержимся?

– Тактико-технические характеристики «Фалангера» рассчитаны на тридцать минут активного боестолкновения.

Антон едва поверил услышанному.

– Да чушь! – Все существо Верхолина яростно воспротивилось приведенной цифре. – Я валил по четыре-пять серв-машин и благополучно выходил из схватки. Какие полчаса?

– Есть обстоятельства, которыми невозможно манипулировать.

– Например?

– Уничтожив несколько машин противника, ты израсходуешь боекомплект, но «миссия» не окончится. Ты не сможешь выйти из боя, Антон.

Верхолин несколько секунд мысленно переваривал услышанное, а затем сухо произнес:

– Обсудим варианты выживания чуть позже. – Он покосился на таймер, мысленно удивившись тому, что всего лишь минута в состоянии спрессовать в себе столько внутренних, моральных событий. – Я не вижу посадочный модуль Саймона.

– Он в пятидесяти метрах за зданием.

– Сумеешь проложить безопасный маршрут?

«Беатрис» не ответила, просто начала движение к заданной точке.

Им дано было прожить этот день, равный по своей значимости, всей жизни.

Прошло всего девять минут с момента, как «Нибелунги» отстрелили посадочные модули с серв-машинами, а многое уже необратимо изменилось в душах юных пилотов.

Антон, направляя «Фалангера» меж руин, приближался к месту пеленга на неудачно приземлившийся контейнер с машиной лейтенанта Грина.

Разум постепенно адаптировался к достоверным ощущениям, тускнели сравнения с прожитым ранее, новая реальность переполняла рассудок, и чувства – противоречивые, злые, растерянные уступали место не отрешенному спокойствию, а не испытанному ранее гибельному азарту, жуткая смесь возникала в груди, где холодок страха перед неизбежностью сменялся горячими волнами непонятного прилива сил, и на фоне цепкого, машинального наблюдения за окружающей обстановкой в мысли вплетался бестелесный голос «Одиночки».

Она, – Антон не избежал общей для многих пилотов тенденции, думая о кибернетической системе как о некоем одухотворенном существе, причем, в соответствии с голосом он воспринимал ее как женщину, что поначалу здорово напрягало, а потом вдруг началось непринужденное слияние двух рассудков – живого и искусственного, – она, это уже я, в какой-то мере…

Модуль «Беатрис» с жадностью впитывал мысли Верхолина, ведь искусственные нейросети начали свое обучение несколько дней назад в условиях полигона, и сейчас в них шел нарастающий, если не сказать – взрывообразный процесс развития, накопления и одновременной обработки информации.

Она осознавала себя, но мысли «Одиночки» ее взгляд на мир действительно являлся копией мыслей и взглядов Верхолина, отчего росла, крепла незримая связь, и «Фалангер» с каждый тактом работы ступоходов двигался все увереннее.

Подобное воссоединение происходит не всегда и не с каждым, только человек, не обладающий фобиями относительно кибернетических систем, способен на полноценный, глубинный нейросенсорный контакт, когда его личность становиться той базой, точкой опоры и отсчета, с которой начнет свое саморазвитие модуль «Одиночки».

Верхолин интуитивно чувствовал всю глубину возникшей связи, и понимал, что сейчас на искусственных носителях, по сути, возникает его двойник…

Модуль «Одиночки» специально не обучают заранее. Только при контакте с пилотом возникает уникальная для каждой пары связь, и если «взаимное доверие», о котором сбивчиво говорил им еще на полигоне незнакомый военный, станет обоюдным, полным, можно считать что у пилота и его машины действительно появился шанс использовать всю мощь сервомеханизма.

Процесс полного слияния рассудков занимает минуты, он интимен, как человеческая любовь, глубок, словно неизведанный омут…

А вот и посадочный модуль Саймона.

Крупногабаритный контейнер, покрытый окалиной, застрял в зазоре меж двух бетонных глыб, заблокировавших работу механизмов отпирания передней стенки.

«Беатрис» автоматически включила лазерную связь, не нарушавшую режим радиотишины.

– Саймон, я рядом. Ты как?

– Могло быть хуже.

– В смысле? – Верхолин не видел ничего положительного в ситуации, возникшей у Грина.