— Да откуда ты, Юточка? — зашептала женщина растерянно. — Вот уж неожиданность! А я подумала, мальчик-нищий. Много теперь по дорогам людей бродит... Мама-то твоя где? В Ленинграде?

Опустились ресницы, слегка склонилась голова. Кивнула? Или просто так?

— Голод там, говорят, в Ленинграде. Страшный голод.

— Ничего... Перетерпят как-нибудь, — пробормотала девочка и встала. — Спасибо.

— Ни молока, ни чая нет. Хоть теплой воды из чугуна глотни. Сейчас ковшик найду.

— Не надо! Я пойду. — Девочка настороженно оглянулась на занавешенное окно, шагнула к двери.

— И куда же ты сейчас? — робко спросила женщина. Жалость, страх за девчонку сжали сердце: «Темно на улице, холодно, ноги, наверно, мокрые...»

— Куда надо, — последовал скупой ответ.

— Не обижают тебя там, Юточка? — Она сделала ударение на слове «там». — Там. Ну, где ты живешь...

— Нет. Никто меня не обижает. Ни меня, ни... Юту. — Легкая улыбка мелькнула в углах губ.

И тут же рот сжался, лицо стало равнодушно-неприступным, вся фигурка неуловимо напряглась, как натянутая струна.

— Ты что? — Женщина испуганно оглянулась и охнула приглушенно: в избе стоял дед. И как вошел неслышно!

Тетя Поля заговорила громко, с подчеркнутой небрежностью:

— Дедушка, тут парнишка... попить зашел. Прохожий. Возьми, малец, на дорожку. — Торопливо порывшись в торбе, она протянула девочке сухую горбушку.

Девочка взяла, кивнула старику и выскользнула за дверь.

Почти тотчас в сенях грохнуло ведро. Вошла хозяйка избы, Нюша.

— Кто-й-то тут был? — спросила она тревожно. — Мимо нас прошмыгнул в сенках.

— Да просто мальчонка-нищий. Дед вон видал. — Тетя Поля села на лавку, опустила бессильно руки. — И уж всего-то мы боимся! Как зайцы все равно стали... Заночую я, Нюша?

Дед возился у печки, осматривая свои валенки.

— Ночуй, ночуй, — отозвался он. — Я же тебе сразу сказал. — И вдруг подмигнул с веселой усмешкой: — А может, в лес побежишь, а?

— Чего ты, отец? — разбиравшая постель Нюша остановилась с подушкой в руках. — Женщина устала, измучилась, а ты с какими-то шутками!

— А я что? — поглаживая бороду, сказал старик. — Я — ничего. Просто к тому говорю, что не все зайцы-то! Бывает, что и вовсе махонькие, а ни темень, ни стужа им нипочем, и они свое дело совершают.

Поля смотрела на внезапно повеселевшего старика подозрительно. На что он намекал? Что слышал? Может, все время, пока была здесь Юта, стоял под дверью?

— Теперь-то уж далеко успела уйти! — вырвалось нечаянно вслух.

— Кто успела уйти? — спросила Нюша. Дед хихикнул.

Поля смутилась, перепугалась:

— Про... про товарку свою говорю. С которой шли сегодня вместе.

Она легла, закутав платком голову, крепко сомкнула веки. Но заснуть не могла, а все думала и думала, утирая слезы. Про мужа своего думала, как он воюет, живой ли еще и не попал ли в плен? Про дочку. Про себя. А больше всего про эту девочку, которую знала она такой веселой, беззаботной, счастливой и которая теперь пробирается где-то по лесным тропам, соскальзывая в овраги, замерзшая, голодная и... непреклонная! Она ведь и прежде, маленькой (если, конечно, сейчас считать ее большой), была решительная и смелая.

Как ни старалась женщина вести себя тихо, дед, хоть и глуховатый, видно, что-то услышал. Вдруг он проскрипел с печи:

— Не реви, Пелагея! Надейся! Не устоять врагу ни за что! Это уж так оно и будет!

— Но когда же? Когда? — прошептала она с отчаянием.

Чуть не под утро уснула жена, а может быт, уже и вдова красноармейца, ставшая побирушкой, чтобы не работать на врага. Но спать пришлось недолго.

Сильный шум на улице, выстрелы, крики заставили всех вскочить.

Дед соскользнул с печки, будто и вовсе не спал, вытащил из-под лавки топор на непомерно длинном топорище. «Началось! Помоги нам, святые угодники!» — и выбежал из избы в одной кацавейке.

На краю деревни завязался бой. Фашисты бежали, отстреливаясь. Заполыхала подожженная ими изба. Дед бросился на огонь и ударил со всего маху какого-то фашиста топором по голове.

Озаренные пожаром, перебегали вдоль заборов и плетней партизаны, стреляли на ходу, теснили фашистов. А на самом краю села, возле одинокой ветлы, стояла Юта, одинокая и озябшая. Она стояла молча и неподвижно, жадно следя за всем, что творилось в деревне. Больше всего хотелось девочке сжимать сейчас в руках винтовку или автомат, или какой ни на есть, хоть самый маленький, пистолет и идти вместе со всеми в атаку.