Он стоял по боевому расписанию около рубки, чтобы быть под рукой у командира. Когда двигатели замолчали еще раз, командир притянул Альку к себе, сказал приглушенным голосом:

— Передай разведчикам: пусть приготовятся к высадке. Подходим. Тихо.

Едва Алька успел передать старшине Канарееву приказ, как под днищем катера заскрежетало и нос его ткнулся в берег. Разведчики исчезли в прибрежных кустах, словно и не было их на катере. Алька даже улыбнулся. Как фокусники. Такие не пропадут.

Казалось, все обошлось как нельзя лучше. Разведчики высажены, и высажены скрытно. Катер не спеша задним ходом выбирается на середину реки. Сейчас он ляжет на обратный курс и — все в порядке. Но в это время откуда-то вылетела шальная ракета и, повиснув высоко в небе, залила ярким светом реку, катер на ней, все кругом.

С берега сразу же застучали пулеметы, еще взлетели ракеты. Стало светло, как днем. Только свет был неприятный, колеблющийся, призрачный.

— Эх, не повезло, — сказал уже в полный голос командир и скомандовал: — Полный вперед! Пулеметам подавить вражеские огневые точки!

Пулеметы бронекатера, будто только и ждали этой команды, заработали торопливо и громко, направив пучки трассирующих пуль туда, где вспыхивали выстрелы гитлеровцев.

«На себя внимание отвлекает, — понял Алька. — Разведчикам помогает. Молодец командир!»

Маневр удался. Весь вражеский огонь был сосредоточен на катере. А там, где высадились разведчики, все было тихо и спокойно.

Задача была выполнена. Потерь на катере не было. Пули гитлеровцев свистели где-то над головой. Теперь самое время уходить не мешкая.

Но не тут-то было. Гитлеровцам, видимо, очень не понравилась таинственная ночная операция советского бронекатера. На вражьем берегу вспыхнул прожектор, нащупал катер, и фашистские пулеметы стали бить точнее; над поверхностью воды хлюпнула одна мина, вторая. По надстройке забарабанили пули и осколки.

Становилось жарко. И тут замолк пулемет в носовой башне.

Алька в два прыжка оказался рядом с ним. Алеша Куликов сполз на палубу. Он был, видимо, тяжело ранен. Алька нагнулся к нему и услышал:

— Прожектор... Дави... Быстрее...

Будто живой, забился в руках у Альки пулемет, но Алька сразу смирил его, смирил и себя: «Спокойно, спокойно», — и стал старательно ловить в прорезь прицела слепящий глаз прожектора. Очередь — мимо. Еще — мимо. Алька глубоко вздохнул, опять прицелился и нажал на гашетку.

Потухло проклятое око. Ослепли гитлеровцы. И сразу стало тише кругом. — Катер выходил из боя...

На следующий день к подъему флага вышли не все. Отсутствовал Алеша Куликов. Его, тяжело раненного, ночью, сразу после возвращения на базу, отправили в госпиталь.

Правая рука командира катера висела на перевязи, и он не отдавал, как всегда, чести поднимающемуся флагу, а просто стоял вытянувшись по стойке «смирно» и держал равнение на флаг.

Когда флаг дошел до места, лейтенант Чернозубов сделал шаг вперед и вызвал из строя Альку:

— Гвардии юнга Ольховский!

Алька вышел из строя.

— За отличную стрельбу в ночной операции, — продолжал лейтенант Чернозубов, — представляю вас к правительственной награде.

Алька хотел было ответить, как полагается по уставу: «Служу Советскому Союзу», но командир еще не кончил говорить. И следующими его словами были:

— Примете пулемет временно выбывшего из строя Героя Советского Союза Куликова.

Что-то перевернулось в душе Альки. Сбылась его заветная мечта. Он — хозяин настоящего боевого оружия. Забыл Алька все уставные слова и вместо них сказал дрогнувшим голосом:

— Товарищи, клянусь... мой пулемет всегда будет в полной боевой готовности... Я отомщу фашистам за Куликова... за все...

Больше никто ничего не говорил. Просто лейтенант Чернозубов подошел к Альке и обнял его здоровой рукой.

После обеда на «92-м» появился Петр Ефимович Ольховский, отец Альки. Он был флагманским механиком и постоянно кочевал с одного катера на другой: всегда требовалось что-то отремонтировать, устранить повреждения после очередного боя. В последнее время они редко виделись с Алькой, и то все урывками.

Встреча, как всегда, была теплой и немногословной. Отец сказал:

— Мать волнуется, что мы редко пишем. Я тут небольшую цидулю сочинил, так ты добавь от себя несколько слов.

Алька взял листок, пробежал глазами и вдруг покраснел. Ни слова не говоря, он вынул карандаш и стал что-то вычеркивать из письма. Потом поднял глаза на отца: