Шрифт:
— Да… я… понимаю.
Занятые разговором, ни Ольга, ни Андрей не обратили внимания, как Воронин прошел к окну и прижался к простенку.
На улице, за лесом, где пролегала дорога, мелькнул и пропал свет фар.
— Это отец. Он и мама… Они помогут нам, поверь… Они учились управлять колониальным транспортом. И еще сосед… Дядя Кирилл… Лисецкий…
Свет фар опять промелькнул меж стволов деревьев, теперь уже ближе.
— Нужно встретить их. Пойдем. — Ольга повернулась. — Сергей, ты идешь?
Глаза Воронина зло блеснули в темноте. Его сердце сжигала ненависть, ревность и страх.
— Нет… — буркнул он. — Идите. Я побуду здесь. Рощин пристально посмотрел в его сторону, но ничего не сказал. Шагнув к столу, он взял оставленный там пистолет и опять посмотрел на Сергея.
— Извини, я пока что подержу эту штуку у себя. Воронин не ответил.
На улице взвизгнули тормоза подкатившей на большой скорости машины. Ольга выскочила на крыльцо и бросилась мимо огромных ступоходов «Беркута» навстречу подъехавшим родителям.
Рощин, несколько поколебавшись, последовал за ней.
Сергей стоял, тяжело дыша. Через окно он видел, как открылась дверь машины и оттуда вылез Николай Андреевич Полвин.
Крадучись Воронин прошел через гостиную, вышел в коридор, свернул к спальне для гостей, вылез через окно и, часто оглядываясь, побежал к ближайшему перелеску.
Выбор был сделан.
Кто, по-вашему мнению, делает историю? Чем отличаются те люди, о которых после напишут в учебниках, от нас самих?
Иногда бытует превратное мнение о них, преподанное скверной, популистской литературой. О них думают и пишут как о людях, которые чуть ли не с детства готовились к некоему поступку, росли над собой, осознавали и видели глобальную жизненную цель…
На самом деле все это чушь…
Историю в критические, поворотные моменты делают самые заурядные, рядовые члены общества, — приходят беда, испытание и расшвыривают их, будто смерч, вторгшийся на уютную лужайку для пикника, пробуждая, оголяя, выставляя напоказ самые разные черты характеров, заставляя работать на износ тела и души, а уж потом в тиши кабинета историк будущих времен скажет о них нужные слова и будет уверен, что он действительно знает, что двигало теми, о ком он напишет свой труд…
…Николай Андреевич Полвин выскочил из машины, потрясенно глядя на изуродованный дом, неузнаваемый, вытоптанный двор, раздавленный в лепешку «Волмар» дочери…
— Оленька! — раздался в гробовой тишине отчаянный, полный безысходного горя крик матери.
Николаю казалось, что этот крик жены ставит точку в его жизни. Полвин за одно мгновенье пережил все — горе, отчаянье, безысходность…
Этого не могло… не должно было случиться…
Мир, заключенный президентом Кассии с вторгшимися на планету захватчиками, лежал вокруг руинами его дома… Дочь… Оленька…
У Николая что-то заныло в груди, там, где в эти страшные мгновенья отказывалось биться сердце.
Голова вдруг отяжелела, закружилась, черный двор начал двигаться в низвергающем разум водовороте цветных искр, и где-то на краю гаснущего сознания вдруг раздался далекий, но знакомый голос:
— Папа! Папочка!..
Ольга и какой-то совершенно незнакомый мужчина выскочили из дома, подбежали, не дав оседающему телу Полвина упасть на изломанный трехпалыми следами асфальт двора.
…Первым, кого увидел Николай, придя в сознание, был Лисецкий. Кирилл сидел подле него на стуле и смотрел куда-то в глубь комнаты, откуда раздавались тихие, приглушенные, но разборчивые голоса:
— Вадим Петрович, так действовать нельзя! — убежденно произнес чей-то незнакомый голос. — С вами или без вас, но Рокотов и я должны покинуть Кассию. Я понимаю ваши стремления и не осуждаю их. Ваши семьи действительно стали заложниками ситуации, но подумайте об этом человеке! Я не сталкивался с ним в бою, но его так боятся и ненавидят на Земле, что командование не остановится ни перед чем. Они найдут его, как бы вы хитро ни спрятали Рокотова.
— А вы? — негромко спросил Вадим. — Что побудило вас, молодой человек, встать на нашу защиту?
— Повторяю, я не защищал Кассию… — устало ответил тот же голос. — Мне надоело объяснять мотивы обыкновенного поступка. На моих глазах хотели убить человека. Мне это претит, вот и все. Считайте меня придурком, если хотите. Но никаких высоких, а тем более политических мотивов у меня нет. Если вы настаиваете и продолжаете подозревать меня в чем-то, то, позвольте, я просто уйду, ладно? Надеюсь, я заслужил такое снисхождение? — со злой иронией осведомился он.