Шрифт:
Уилл внимательно изучил послание. Потом издал протяжный душераздирающий вопль и повалился лицом в подушку.
– Тсс, не шуми…
Уилл сел, лицо у него было перекошено, челюсть дрожала, от гнева и боли он скрипел зубами.
– Я убью его. И ее тоже.
– Не бесись, Уилл.
– Убью. Говоришь, несколько лет. Несколько лет! И все это время она водила меня за нос, клялась, что у нес никого нет, позволяла мне делать ей подарки, целовать руки.
– Да, я знаю, но послушай, что я еще…
– Говорила, что она не создана для замужества! Конечно, она не создана, она просто дрянь, шлюха! И я бросил свою жизнь к ее ногам! Я ее растерзаю. И его убью. Сейчас же пойду и накрою их в постели. «Моя сладкая»! О Боже, я этого не переживу. Где мои брюки?
– Прекрати, Уилл, прекрати сейчас же и выслушай меня. Все равно я спрятал твою одежду, тебе ее не отыскать. Слушай…
– Пойду голый. Прочь с дороги, Найджел! Ты видишь, ты меня довел.
– Дверь заперта. Сядь, да сядь же.
Уилл перестал греметь дверной ручкой. Он вдруг выпрямился, застыл, закатил глаза и со стоном рухнул на кровать, закрыв лицо руками.
– О Аделаида, Аделаида! Я любил тебя, я так тебя любил!
Найджел придвинул стул ближе. Он гладил черные растрепанные волосы, плечи, сотрясавшиеся от бесслезных рыданий.
– Перестань, Уилл. Что сейчас сделаешь, ночь на дворе. Нужно все обдумать. Ты знаешь правду, а значит, они в твоей власти. Обдумай это. И не мсти Аделаиде. Бог ей судья, с нее хватит шипов в собственном сердце. А что касается Денби, мы подумаем, как его наказать. Я помогу тебе. Мы вместе его накажем.
Уилл перестал рыдать и сидел, крутя и потирая запястье, с пустым, помутившимся от горя взглядом; из полуоткрытого рта текла слюна.
– Подумать только, что она…
– Да, и она тоже. Я не повредил тебе руку?
– И это после того, как мы выросли вместе, после всего, всего… Это все равно что родная мать предала бы тебя…
– Мать всегда предает.
– Я ей полностью доверял. Никак не думал, что у нее была другая жизнь. Говоришь, несколько лет. С этим жирным боровом! Я его прирежу. В детстве она меня любила. Она была такая хорошенькая, такая невинная. Мы были счастливы.
– Да, все трое.
– Да, все трое. Мы всегда ходили, взявшись за руки. Помнишь?
– Да, а она посередке.
– И играли в перетягивание каната у фонарных столбов. И ты всегда побеждал.
– А ты помнишь, как мы рассказали ей, откуда берутся дети?
– И она не хотела нам верить!
– Господи, будто вчера все это было!
– И стройка, и пустырь, на котором мы собирали одуванчики.
– И как мы лазали на леса…
– И воровали кирпичи…
– И играли в англичан и французов…
– И в три шага…
– Аделаида – это наше детство, когда все у нас было прекрасно…
– До нашего побега…
– До театра.
– До всех этих гадостей – ну, ты понимаешь меня.
– Да. А она – словно из другой жизни, из другого мира. У меня было чувство, будто она хранит в себе те наши годы, детство, хранит его для меня…
– Во всей свежести, во всей чистоте…
– Ты что, смеешься надо мной, Найджел?
– Нет-нет. Ну ты же обещал…
– Аделаида приходила к тебе, ну, туда, где ты жил, когда вернулся в Лондон?
– Нет.
– Что-то у нее с тобой было. По-моему, ты за ней приударял.
– Да нет же.
– Хорошо, зачем тогда ты мне все это рассказал? Какой тебе от этого прок? Ты любишь ее, ты хочешь вбить клин между нами, вот!
– Нет!
– Значит, у тебя у самого ничего с ней не вышло, и ты хочешь, чтобы у меня тоже…
– Нет, клянусь тебе.
– Хорошо, тогда зачем тебе все это? Просто придурь? Или тебе хочется мне напакостить? Или напакостить Денби?
– Идиотская мысль!
– Ты ненавидишь Денби. У тебя на него зуб. Да? А за что это он тебе врезал, между прочим?
– Нет, Уилл, это совершенно тут ни при чем.
Усилившийся дождь стучал по чердачной крыше, сбегал сплошным потоком по темному оконному стеклу. Близнецы сидели под яркой голой лампочкой лицом к лицу и пристально смотрели друг другу в глаза.