Глава первая называлась так: «Влажность и атмосфера».

Какие бы ехидные комментарии Дориан и Майвенн ни отпускали насчет Тусона, это было лучшее место на свете. Вечером, стоя на перекрестке посреди пустыни, я замерла на миг, чтобы впитать в себя окружающую красоту, прежде чем отправиться в Мир Иной. Королевство Дориана было, бесспорно, прекрасным, но другим. Оно не являлось моим домом. Мягкий порыв ветра прорезал сухой воздух, взлохматил мои волосы и шепнул, что вскоре весна уступит место лету.

Ветер нес с собой все изумительные ароматы пустыни. Я почувствовала легчайший запах мескитового дерева, но не тех поленьев, на которых готовили барбекю, а тонкую нотку, испускаемую его пушистыми желтыми цветами. В небе надо мной висело безжалостное солнце, заставляющее слабаков убираться к черту. С резким поднятием температуры туристический сезон пошел на убыль, но мне нравилось это время года.

Повсюду вокруг меня, даже под этим палящим, неумолимым солнцем, чувствовалась незримая вода. Она была и в сагуарах, и в кактусовых крапивниках — местных длиннохвостых пичужках, и в могучих корнях мескитовых деревьев.

Несмотря на явную сушь, она висела крошечными капельками даже в воздухе. Повсюду жизнь, повсюду вода. Чувствовать ее теперь для меня было абсолютно естественно, но призывать эту влагу я по–прежнему никак не могла.

Я закрыла глаза, позволила своему разуму достичь границ и переправить меня в Мир Иной. В отношении переходов повторение и в самом деле оказалось матерью учения. Теперь они давались мне без малейших усилий, как и ощущение воды. Мое тело понеслось к сообщающейся точке перехода, расположенной возле замка Дориана.

Однако, не успев достичь ее, я мысленно потянулась к пружинке–шагалке, в которой хранилась частица моей сущности, чтобы она как магнит оторвала меня от дороги и притянула к себе.

В мгновение ока я оказалась на кровати Дориана, тут же спрыгнула с нее и пробормотала:

— Какая самонадеянность.

Потом я схватила пружинку и покачала ее в руках, глядя на кольца, изгибающиеся арками.

— Это вы, сударыня? — послышался робкий голосок, а через пару секунд из другой комнаты показалось юное личико Ниа. — Его величество в консерватории. Изволите следовать за мной?

Ничего себе. Никогда не слышала, чтобы у кого–нибудь была личная консерватория, не считая игры в «Ключ» [12] .

Ниа ввела меня внутрь, и я обнаружила Дориана, стоящего перед холстом с палитрой и кисточкой в руках.

«Дориан в консерватории, да еще и с канделябром, — пронеслось у меня в голове. — Пардон, с кисточкой».

Король заметил меня и улыбнулся.

— Леди Маркхэм, вы как раз вовремя. Может, отвлечете Рюрика? Он стал ужасающе неблагоразумен.

Я посмотрела на другой конец залы, где Рюрик, могучий воин с платиново–белыми волосами, облаченный в полный доспех из кожи и меди, сидел в изящном креслице, обитом бархатом лавандового цвета. Меня даже передернуло от такой вот близости к нему.

— Я и не думал быть неблагоразумным, ваше величество, — процедил он сквозь зубы. — Но сидеть здесь неподвижно, да еще и в доспехах, не так–то просто.

— Ба, да ты жалуешься! Это совершенно недостойно благородного человека. Должен сказать, что леди Маркхэм часами может сидеть неподвижно, причем в намного менее комфортных условиях.

Рюрик кинул на меня удивленный и приятно заинтригованный взгляд.

— Не шевелись! Поверни голову, как была.

Ухмылка Рюрика испарилась, он повернулся к своему королю. Холст стоял ко мне обратной стороной, так что я понятия не имела, как выглядит шедевр Дориана. Уже направилась к нему, чтобы полюбопытствовать, но король лишь махнул на меня кисточкой.

— Нет–нет. Пока не закончу, не подсматривать.

Я пожала плечами, пододвинула еще одно лавандовое кресло — кстати говоря, вся комната была выдержана в этом цвете — и опустилась в него.

Дориан заговорил, не отрывая глаз от работы:

— Итак, что вы сегодня делали, дорогая моя? Что–нибудь занимательное?

— Вовсе нет. Выспалась, изгнала одну сущность, потом читала почти весь день. Ничего интересного.

— Что же вы читали? Я, честно говоря, восхищаюсь трудами одного смертного, вот только имя его позабыл. Он был довольно известен одно время. Секспир?

— Шекспир?

— Да, он самый. Ничего новенького не написал?

— Гм, за последние четыре или пять столетий — вряд ли.