– Мне столько никуда не годится, – отвечала Лиза.

Через день она спрашивала Розанова: можно ли ей выйти без опасности получить рецидив.

– Куда же вы пойдете? – осведомился Розанов.

– Разве это не все равно?

– Нет, не все равно. К Евгении Петровне дня через два будет можно; к Полине Петровне тоже можно, а сюда, в свою залу, положительно нельзя, и нельзя ни под каким видом.

– Я хотела съездить к сестре.

– К какой сестре?

– К Софи.

– К Софье Егоровне! Вы!

– Ну да, – только перестаньте, пожалуйста, удивляться: это… тоже раздражает меня. Мне нужно у нее быть.

Розанов промолчал.

– Я вам говорила, что мне нужны деньги. Просить взаймы я не хочу ни у кого, да и не даст никто; ведь никому же не известно, что у меня есть состояние.

Розанов кивнул головой в знак согласия.

– Так видите, что я хотела… мне деньги нужны очень… как жизнь нужны… мне без них нечего делать.

– Ас двумя тысячами? – спросил Розанов.

Лиза помолчала и потом сказала тихо:

– Я заведу мастерскую с простыми девушками.

Розанов опять молчал.

– Так видите, я хочу уладить, чтобы сестра или ее муж дали мне эти деньги до выдела моей части. Как вы думаете?

– Конечно… я только не знаю, что это за человек муж Софьи Егоровны.

– Я тоже не знаю, но это все равно.

– Ну, как вам сказать: нет, это не все равно! А лучше, не поручите ли вы этого дела мне? Поверьте, это будет гораздо лучше.

Лиза согласилась уполномочить Розанова на переговоры с бароном и баронессою Альтерзон, а сама, в ожидании пока дело уладится, на другой же день уехала погостить к Вязмитиновой. Здесь ей, разумеется, были рады, особенно во внимание к ее крайне раздраженному состоянию духа.

В один из дней, следовавших за этим разговором Лизы с Розановым, последний позвонил у подъезда очень парадного дома на невской набережной Васильевского острова.

Ему отпер пожилой и очень фешенебельный швейцар.

– Теперь, разумеется, застал дома? – спросил Розанов, показывая старику свои карманные часы, на которых было три четверти девятого.

Швейцар улыбнулся, как улыбаются старые люди именитых бар, говоря о своих новых хозяевах из карманной аристократии.

– Спит? – спросил Розанов.

– Нет-с, не спит; с полчаса уж как вставши, да ведь… не примет он вас.

– Ну, это мы увидим, – отвечал Розанов и, сбросив шубу, достал свою карточку, на которой еще прежде было написано: «В четвертый и последний раз прошу вас принять меня на самое короткое время. Я должен говорить с вами по делу вашей свояченицы и смею вас уверить, что если вы не удостоите меня этой чести в вашем кабинете, то я заговорю с вами в другом месте».

Швейцар позвонил два раза и передал карточку появившемуся на лестнице человеку, одетому, как одеваются некоторые концертисты.

Артист взял карточку, обмерил с верхней ступени своего положения, стоявшего внизу Розанова и через двадцать минут снова появился в зеленых дверях, произнеся:

– Барон просит господина Розанова.

Дмитрий Петрович поднялся по устланной мягким ковром лестнице в переднюю, из которой этот же концертист повел его по длинной анфиладе комнат необыкновенно изящно и богато убранного бельэтажа.

В конце этой анфилады проводник оставил Розанова, а через минуту в другом конце покоя зашевелилась массивная портьера. Вошел небольшой человек с неизгладимыми признаками еврейского происхождения и с непомерными усилиями держать себя англичанином известного круга.

Это и был барон Альтерзон, доселе не известный нам муж Софьи Егоровны Бахаревой.

– Розанов, – назвал себя Дмитрий Петрович.

Альтерзон поклонился молча и не вынимая рук, спрятанных до половины пальцев в карманы.

– Я имею к вам дело, – начал стоя Розанов.

Альтерзон снова молча поклонился.

– Извините меня, я не люблю разговаривать стоя, – произнес Розанов и, севши с нарочитою бесцеремонностью, начал: – Само собою разумеется, и вам, и вашей супруге известно, что здесь, в Петербурге, живет ее сестра, а ваша свояченица Лизавета Егоровна Бахарева.

– Да-с, – процедил Альтерзон.

– Она сама не может быть у вас…

– Да мы и не можем ее принимать, – подсказал Альтерзон с сильным еврейским акцентом.