– Да, ничтожные услуги в этом роде вредны, – проговорил Белоярцев.

– Ну, не правда ли! – подхватила Бертольди. – Ведь это все лицемерие, пошлость и ничего более. Ступина говорит, что это пустяки, что это так принято: тем-то и гадко, что принято. Они подают бурнусы, поднимают с полу носовые платки, а на каждом шагу, в серьезном деле, подставляют женщине ногу; не дают ей хода и свободы.

– Что ж тут, носовые платки мешают? – произнесла мягким и весьма приятным голосом та, которую называли Ступиной.

– А нет, Анна Львовна, этого нельзя говорить, – снисходительно заметил Белоярцев. – Это только так кажется, а в существе это и есть тот тонкий путь, которым разврат вводится в человеческое общество. Я вам подаю бурнус, я вам поднимаю платок, я перед вами растворяю двери, потому что это ничего не стоит, потому что это и вам самим легко было бы сделать без моей помощи.

– А если дверь трудно отворяется, тогда можно? – пошутила Ступина.

– Нет, вы не шутите. Вы сами вникните, вам самим же от этого плохо. Платок вам помогут поднять, а, например, обзаведись вы ребенком, так…

– Бросят, – подсказала Ступина.

– Ну, вот вам и следы такого отношения к женщине.

– А если не станете поднимать платков, так не будете бросать, что ли? – весело отвечала Ступина. – Хороши вы все, господа, пока не наигрались женщиной! А там и с глаз долой, по первому капризу. – Нет, уж кланяйтесь же по крайней мере; хоть платки поднимайте, – добавила она, рассмеявшись, – больше с вас взять нечего.

– Ну, это хоть бы и в Москве такое рассуждение, – произнесла Бертольди.

– Нет, позвольте, mademoiselle Бертольди. Сердиться здесь не за что, – заметил Белоярцев. – Анна Львовна немножко односторонне смотрит на дело, но она имеет основание. При нынешнем устройстве общества это зло действительно неотвратимо. Люди злы по натуре.

– То-то и дело, – заметила Ступина. – Если бы вы были добрее, так и несчастий бы стольких не было, и мы бы вам верили.

– Да что это вы говорите, – вмешалась Бертольди. – Какое же дело кому-нибудь верить или не верить. На приобретение ребенка была ваша воля, что ж, вам за это деньги платить, что ли? Это, наконец, смешно! Ну, отдайте его в воспитательный дом. Удивительное требование: я рожу ребенка и в награду за это должна получать право на чужой труд.

– Не совсем чужой… – тихо произнесла Ступина.

– А, вы так смотрите! Ну, так считайтесь: подавайте просьбу; а по-моему, лучше ничьего содействия и ничьего вмешательства.

– Все это уладится гораздо умнее и справедливее, – тихо заметил Белоярцев.

– Да, должно быть, что уладится, – с легкой иронией отвечала Ступина и, встав из-за стола, вышла из залы.

– А эта барыня ненадежна, – проговорила по уходе Ступиной Бертольди. – Не понимаю, зачем она с нами сошлась.

– Да-с, оказывается, что нам нужно много подумать о том, кто с нами сходится и с кем нам сходиться. Я вот по этому именно поводу и хотел сегодня попросить вас посоветоваться.

Белоярцев откашлянулся и сел за стол на табуретку.

– Как бы обдуманным ни казалось всякое новое дело, а всегда выходит, что что-нибудь не додумано и забыто, – начал он своим бархатным баском. – Мы решили, как нам жить и как расширять свое дело, а вот сегодняшний случай показал, что это далеко не все. Сегодня вот у Лизаветы Егоровны был гость.

Лиза подняла свою головку от книги.

– Это показывает, что у каждого из нас, кроме гостей, известных нашему союзу, могут быть свои, особые, прежние знакомые, и эти знакомые, чуждые по своему направлению стремлениям нашей ассоциации, могут нас посещать: не здесь, – не так ли? – Рождается отсюда вопрос: как мы должны вести себя в отношении к таким гостям?

– Я думаю, как кому угодно, – отвечала Лиза.

– Я хотел сказать: принимать их или нет?

– Я своих буду принимать.

– Да; но позвольте, Лизавета Егоровна: ведь это дело общее. Ведь вы же мне делали выговор за мнимое самоволие.

– Это совсем другое дело: вы делали выбор, зависевший ото всех, а я распоряжаюсь сама собою. Мои гости касаются меня.

– Нет, позвольте: каждый входящий в дом ассоциации касается всех.

– Я не понимаю такой зависимости, – отвечала Лиза.

– Не зависимости, а безопасности, Лизавета Егоровна. Нас могут предать.

– Кому?