– Трусы.

– Совсем трусы?

– Совсем трусы и не глупы.

– Гм! Ну, этих можно бросить, а тех можно употребить в дело. При первой возможности, при первом случае пустить их. Каждый дурак имеет себе подобных.

– Райнер не дурак.

– Энтузиаст и неоплатоник, – это все равно, что и дурак: материал лепкий.

– Розанов тоже умен.

– Одолжить его. В чем он нуждается?

– Он ищет места.

– Дать ему место. Послезавтра вышлите мне в Петербург его бумаги, – и он может пригодиться. Ваше дело, чтоб он только знал, что он нам обязан. А что это за маркиза?

– Женщина очень пылкая и благородная.

– А, это прекрасно.

– Она «белая».

– Это все равно.

– Она ни к чему не годна: только суетится.

– Надо ее уверить, что она действует.

– Она это и так думает.

– И прекрасно. Спутать их как можно больше.

– Ксендз каноник…

– Пан поручик!

– Между ними есть честнейшие люди. Я не смею возражать ничего против всех, но Розанова, Райнера и маркизу… за что же их? Они еще могут пригодиться.

– Кому? кому? – опять с придыханием спросил каноник. – Этой шизме вы бережете людей. Ей вы их сберегаете?

– Я не могу не уважать человеческих достоинств во всяком.

– Кто хвалит чужое, тот уменьшает достоинства своего.

– Они также могут содействовать человеческому счастью.

Каноник остановился посреди комнаты, заложил назад руки и, закинув голову, спросил:

– Вы веруете в чистоту и благость стремлений общества Иисусова?

– Свято верую, – отвечал с искренним убеждением Рациборский.

– Так помните же, – подлетая на своих черных крыльях к Рациборскому, начал каноник, – помните, что со времен Поссевина нам нет здесь места, и мы пресмыкаемся здесь или в этом шутовском маскараде (ксендз указал на свой парик и венгерку), или в этом московском мундире, который хуже всякого маскарада. Помните это!

– Я помню.

– Австрия, эта проклятая ракушанка, дает нам приют, а в нашей хваленой России мы хуже жидов.

– Они не понимают святых забот общества.

– Так надо, чтоб они их поняли, – произнес, захохотав, Кракувка. – Первый случай, и в ход всех этих дураков. А пока приобретайте их доверие.

– Это, ксендз каноник, не стоит труда: эти готовы верить всякому и никем не пренебрегают – даже «чертом».

– И отлично; нет ли еще где жида крещеного?

– Может быть, найдут.

– И отлично. Чего же вам? С таким-то материалом не заложить постройки!

– Я искал других людей.

– Лучше этих не надо. Полезнее дураков и энтузиастов нет. Их можно заставить делать все.

– Глупое, – сказал Рациборский.

– Ничего умного и не надо нам; поручик не стоит au courant [45] с интересами отечества.

Рациборский грустно молчал.

Кракувка остановился, посмотрел на него и, медленно подойдя к висевшему над столом женскому портрету, сказал с расстановкой:

– Урсула слишком поторопилась дать свое слово: она не может быть и никогда не будет женою нерешительного человека.

Рациборский встрепенулся и взглянул на ксендза умоляющим взором.

– Дайте мне еще воды, и простимся, – день наступает, – тихо произнес Кракувка.

Если читатель вообразит, что весь описанный нами разговор шел с бесконечными паузами, не встречающимися в разговорах обыкновенных людей, то ему станет понятно, что при этих словах сквозь густые шторы Рациборского на иезуитов взглянуло осеннее московское утро.

В десять часов Ярошиньский давал аудиенцию некоему Доленговскому, пожилому человеку, занимающемуся в Москве стряпческими делами.

Главным предметом разговора было внушение Доленговскому строгой обязанности неуклонно наблюдать за каждым шагом Рациборского и сообщать обо всем Ярошиньскому, адресуя в Вену, poste-restante, [46] на имя сеньора Марцикани.

Потом дана была аудиенция Слободзиньскому, на которой молодому человеку, между прочим, было велено следить за его университетскими товарищами и обо всем писать в Париж патеру Кракувке, rue St.-Sulpice, [47] № б, для передачи Ярошиньскому.