Они перешли поле, вышли к Красавину. Крест из-за горы переливался золотыми крупицами. В вечернем, начинавшем слабо краснеть воздухе синело шоссе.

– Ну, вот оно, ваше шоссе, – сказала она. – Давайте мой этюдник.

– Подождите, не торопитесь. Автобус придет через час. Давайте я покажу вам мой дом, познакомлю с хозяйкой тетей Полей. Она, как Арина Родионовна, подружка бедной юности моей. Приглашаю вас.

– Я согласна.

Они взошли на крыльцо. Миновали сени с деревянной кроватью и полотняным пологом. Вошли в избу. Тете Поле нездоровилось, она лежала на высоких подушках, смотрела страдальчески в потолок.

– Тетя Поля, познакомься, это Оля.

– Где ж ты ее, в лесу, что ли, нашел? Не знала, что у нас такие грибы водятся, – попыталась она пошутить, превозмогая страдание. – Пол собиралась мыть. Вон, воду принесла, и сморило. Неудобно в грязной избе гостей принимать.

Она смотрела на затоптанные половицы, на стоящее у печки ведро, в котором темнела намокшая тряпка.

– Давайте я пол помою, – неожиданно сказала Ольга. Не дожидаясь согласия, ловким смелым движением подвернула подол, как это делают деревенские бабы. Схватила тряпку, звякнула ведром и, наклонившись, стала возить тряпкой по замызганным половицам. Выжимала в ведро, снова шлепала тяжелую, сочную от воды тряпку на пол. Под ее руками половицы начинали блестеть, сверкали солнцем. Тетя Поля со своих подушек изумленно и благодарно смотрела на нежданную гостью. А Суздальцев, прижимаясь к стене, отступая от разливавшейся воды, глядя на ее сильные, голые ноги, крепкие руки, ниспадающую волну волос, вдруг подумал, что эта женщина станет его женой, родит ему детей, и ее сила, свежесть и красота ниспосланы ему для того, чтобы он сейчас же, не раздумывая, сказал ей об этом.

Ольга вымыла пол. Отказалась от чая. Петр поливал ей у крыльца из ковшика на руки. Она смотрела на него своими вишневыми смеющимися глазами. И ему было весело и чудесно лить ей на ладони тонкую струйку воды, которая переливалась розовым закатным светом.

Он посадил ее на автобус, и она обещала приехать через неделю. Когда он вернулся в избу, тетя Поля все еще лежала на подушках.

– Вот, Петруха, ты и привел из леса жену. Другую не ищи, лучше ее не найдешь. Она тебе и детей родит, и будет тебе всю жизнь помогать.

Он ничего не ответил, не удивляясь тому, что вещая старушка читает его мысли.

Тетя Поля постанывала во сне, всхлипывала, тихо вскрикивала. С кем-то вела непрерывный разговор, жаловалась, умоляла, баюкала. Суздальцев сидел за перегородкой при свете лампы под зыбкой беличьей тенью и писал.

Писал о войне. Она уже не была чем-то внешним для него и случайным. Не была заблудившейся в будущем чьей-то неопознанной жизнью. Это была его будущая жизнь, данная ему в прозрении. Была война, на которой суждено было ему воевать. Выжить на этой войне и состариться. Описать ее, водя по бумаге искалеченной рукой, следя за строчками полуслепыми глазами. Чувствовать, как при глубоких вздохах болит в груди старинная рана.

…Он преуспел в сочетании слов, в создании образов, в сотворении метафор и писал об этой войне через много лет, после того, как она завершилась. Письменный стол был из орехового дерева, с бронзовыми ручками ящиков. Был завален рукописями. А в книжном шкафу, который блестел стеклом за его спиной, виднелись корешки его многочисленных книг. На полках стояли черные африканские маски, медные буддийские колокольчики, амулеты богов из обсидиана. И среди множества трофеев, привезенных с воюющих континентов, голубела, изумрудно переливалась, полная воздушных пузырьков стеклянная ваза. Изделие восточного стеклодува. Продолжая писать, он чувствовал, как ваза смотрит на него своим голубым немигающим глазом…

Впереди, у горизонта, возник едва различимый прочерк. Быть может, мираж, сгусток жаркого воздуха, в котором тонули лучи. Черточка отделилась от горизонта, снова слилась. Отслоилась и стала приближаться. В бинокль Суздальцев разглядел вереницу верблюдов, запаянных в стеклянный жар. Их число менялось, они то сливались, то разделялись, пока не превратились в отдельные темные бусинки, нанизанные на незримую нить. Казалось, вертолеты чутко дрогнули, заострились, ярче проступили цифры на бортах, словно в машинах появилась свежесть, хищная устремленность. Через пространство пустыни они вошли в контакт с медлительными животными, оседлавшими их людьми. Прочертили между собой и ними невесомые прозрачные нити.

– Сорок шестой, вижу цель!.. – зарокотало в шлемофоне.

– Цель вижу, сорок восьмой!

Суздальцев торопил стремленье машин. Они шли наперерез каравану. В бинокль было видно, как верблюды пустились вскачь, понукаемые наездниками. Он ждал, что оттуда, где бежали животные и клубился под их ногами песок, и на горбатых спинах восседали наездники в тюрбанах, – оттуда прянут кудрявые трассы, станут ввинчиваться в небо, приближаясь к вертолетам, и летчики, спасаясь от попаданий, бросят машины в противоракетный вираж.

Но выстрелов не было. Караван приближался. Головной вертолет по-рыбьи нырнул. Застыл на мгновенье. От него, в продолженье полета, рванулись к земле заостренные клинья, черные, мерцающие огнем ураганы. Было видно, как вокруг каравана встали рыжие фонтаны песка. В песчаном облаке мерцало, рвалось, падали и шарахались верблюды, летели в стороны закутанные в балахоны люди. Продолжая сниженье, вертолет брызнул из-под брюха огнем. Черные клювы впились в землю, превращаясь в сплошное дрожащее пламя. Казалось, громадные пальцы пробегают по клавишам, и под каждым пальцем взрывается тусклый огонь.