– Значит, вы поклоняетесь силам природы? Учитесь понимать ее вещий язык? Что же она успела вам рассказать?

– Да нет, я никакой не язычник, не пантеист. Я уехал из Москвы в деревню, чтобы начать писать мою книгу. Мне казалось, что у меня есть талант, появился замысел романа. Я оставил Москву, поселился в деревне, надеясь вдали от городской суеты написать мой роман.

– Как прекрасно. Вы писатель, я художница. Я могу написать ваш портрет. Когда вы станете знаменитым, прославитесь, станете длинноволосым седеющим мэтром, я выставлю ваш портрет. Петр Суздальцев в молодости. И часть вашей славы достанется мне.

– Да нет. Должно быть, мне так и не удастся написать мой роман. От моих романтических замыслов ничего не осталось. Со мной происходят странные вещи. Вместо красоты, божественных откровений, сказочных видений в меня врываются какие-то грозные жестокие силы. Образы какой-то жестокой войны, на которой я никогда не был, которая проходит в каких-то неизвестных мне странах. И будто бы я, уже не лесник, не деревенский философ, участвую в этой войне. Убиваю, сражаюсь, окружен людскими страданиями. Что это, я не знаю. Может, в меня вселилась чья-то другая жизнь? Мне дано подглядеть чью-то другую судьбу?

– Удивительно. Я с этим никогда не встречалась. Иногда мне кажется, что во мне звучат какие-то родные, забытые голоса. Но они из прошлого, а не из будущего. Может, это мои бабки, прабабки посылают мне свои приветы из далекого прошлого…

Они шли по лесной дороге, и вода, наполнявшая рытвины, была коричневой, с вишневым оттенком, с глубокой искрой потаенного солнца. И он подумал, что это цвет ее глаз. Вдоль дороги росли лесные гераньки, фиолетово-желтые цветы иван-да-марьи, и он увидел, что ее сарафан покрыт теми же цветами. По ее каштановым волосам бежали серебристые зайчики света, и еловая чаща темнела, серебрилась, переливалась смуглым, коричневым, с медным оттенком, как и ее волосы. И он вдруг счастливо подумал, что она создана из этих лесных цветов, тайных блесков, переливов солнца и загадочной тьмы.

– Эта война, которая мне мерещится, эта будущая, исполненная опасностей и страданий жизнь, она неотвратима. Я стану описывать не райские сады и божественные чертоги, а крушение и гибель близких. Стану свидетелем неслыханных злодеяний и невиданных потрясений. Стану летописцем беды. Писателем Судного часа. И для этого мне надо набраться сил, напитаться светом, насмотреться на красоту, исполниться любви. Чтобы потом все это сберегало меня, не давало погибнуть, спасало от тьмы. Вот я и хожу по лесам, любуюсь на цветы, стою под дождями, окунаюсь в чистые реки. Вот я и спас сегодня невинных ягнят. Вот и вас увидел, будто кто-то поставил у меня на пути ваш треножник.

Им дорогу перелетела сойка, сверкнув на мгновенье лазурью, а потом ее трескучий крик несколько раз раздался в соседних елках. Над дорогой взад и вперед летали стрекозы, зеленые, синие, золотистые. С блеском слюдяных крыльев приближались, останавливались, как стеклянный вихрь, оглядывали их своими выпуклыми солнечными глазами и уносились.

– Вы станете известным писателем. Опишете все войны, все странствия, все выпавшие вам на долю страдания. А когда станете старым, начнете писать самую важную книгу – про эту пролетевшую сойку, про зеленых и синих стрекоз, и как вы шли когда-то с девушкой, чье имя забыли, и она вам сулила известность и славу.

У дороги рос куст, осыпанный мелкой красной малиной. Они остановились и стали собирать зернистые ягодки. Ольга отправляла их прямо в рот, а Петр ссыпал их на ладонь; ладонь полнилась ягодами, и он чувствовал их пряный запах.

– Возьмите ягоды.

Она подставила ладонь. Он пересыпал благоухающую алую горсть. Она принимала ягоды, и ему казалось, что в этом дарении была особая красота, особый, неясный, важный обоим смысл.

Они вышли на опушку, где открывалось просторное поле и вела полевая, в тихом солнце, дорога на Красавино. Вдоль опушки тянулись земляные борозды, которые он еще недавно провел, шагая за плугом. В бороздах зеленели крохотные пушистые елочки, которые Суздальцев сажал с лесниками. Своей хрупкой жизнью, нежной беззащитностью саженцы напоминали недавних ягнят. Ему захотелось рассказать ей, как он сажал этот лес.

– Я посадил эти елочки вот этими руками, – он показал ей ладони, на которых краснел малиновый сок. – Через тридцать лет здесь будут стройные красные стволы, серебристые вершины. В них будут жить белки, птицы совьют гнезда, а под деревьями вырастут грибы, ягоды, и, быть может, поселится большой розовый лось.

– Все странно, – сказала она. – Вот вы мне все это рассказываете. Мы с вами расстанемся и, наверное, никогда не встретимся. У вас будут семья, дети и внуки. И у меня будет семья, будут дети и внуки. И мне в руки попадется книга писателя Суздальцева. Я открою ее и прочитаю все то, что вы мне только что рассказали. Как вы сажали лес, как в нем поселились белки и птицы, и как на поляну вышел из леса розовый лось.

Он увидел, что к ее волосам прилепилось пернатое семечко. Зацепилось тончайшим лучиком. Ветер теребит его, хочет оторвать, а оно стремится удержаться, переливается. В его лучистой сердцевине дрожит крохотный, неразличимый для глаз образок. Суздальцев хотел, чтобы семечко удержалось в ее волосах. Чтобы его не унес ветер. Чтобы это мгновение продлилось дольше – волнистая лесная опушка, серебристое поле с мягкой, уходящей вдаль дорогой, и эта девушка, едва знакомая, ставшая вдруг дорогой и любимой. Дунул ветер, оторвал семечко, и оно, тихо вспыхнув на солнце, полетело. Все выше и выше, пропадая в синеве.