– Николай Иванович удавился!

И побежала дальше, разнося по деревне страшную весть.

В доме Николая Ивановича ярко горели окна. У крыльца толпились люди. В свете окна виднелась милицейская шинель. Тетя Поля, ахая, толкалась на крыльце:

– Господи, грех-то какой! Кто же его теперь отпевать-то станет. За что ты так себя, Николай Иванович! – и она рыдала, закрывая плачущий рот платком…

Командир разведбата Острецов, воевавший в пыльных предгорьях, над которыми, как сновиденья, парили розовые и голубые хребты, готовился праздновать свой день рожденья. Вечером он ждал в свой модуль друга, начальника штаба, двух комбатов, с которыми недавно вернулся из рейда по мятежным кишлакам. Он ждал, что к застолью присоединится замкомандира полка, с которым у него начали завязываться неслужебные товарищеские отношения. Прапорщик по случаю праздника раздобыл барана, который, как всегда в подобных случаях, подрывался на минном поле. Была припасена литровая канистра спирта, пахнущего соляркой, ибо спирт завозили в воюющую армию нелегально, в цистерне из-под топлива. Таким образом обманывали не слишком бдительных пограничных таможенников. Всю мужскую компанию согласилась обслуживать официантка офицерской столовой, расторопная и радушная, с открытыми до плеч пышными руками, по которым Острецову хотелось провести ладонью, от запястья с часиками до открытых подмышек, заросших светлой куделью.

Празднество было намечено на вечер, а днем Острецову предстояла встреча с агентом-афганцем, который за плату поставлял информацию о мятежных отрядах, нападавших на грузовые колонны. Свидание было назначено в полдень, в стороне от трассы, на перекрестке проселочных дорог, где приютился одинокий дукан, окруженный фруктовым садом. Туда, в этот бедный магазинчик, должен был явиться агент. И туда же, переодетый в афганское облачение, в сопровождение прапорщика направлялся Острецов, делая все, чтобы остаться невидимым для случайных глаз.

Информация, которую хотел добыть командир разведбата, касалась недавнего дерзкого нападения, когда группа повстанцев ночью подобралась к сторожевому посту и без единого выстрела, пробивая шомполами ушные перепонки спящих солдат, уничтожила незадачливый пост. Встреча с агентом не могла продолжаться более двух часов. И Острецов, облачаясь в восточное долгополое одеяние, примеряя перед зеркалом черную шиитскую чалму, думал, что, вернувшись, успеет попариться в бане, хорошенько побриться и предстать перед друзьями радостным и благодушным именинником.

Прапорщик, отрастивший в целях маскировки рыжую подковообразную бороду, ждал его в кабине трофейного грузовичка с жестяным измызганным кузовом. Перед лобовым стеклом висели раскрашенные безделушки, напоминавшие амулеты или елочные игрушки.

– Едем на Лайдак к дукану. Там встреча с Али. Сойду за километр до развилки, – произнес Острецов, запрыгивая в кузов, запахивая полу, под которой надежно прятался короткоствольный автомат для ближнего боя. – Если увидишь наблюдателя, не тормози, проезжай мимо.

– Не в первый раз, товарищ капитан.

Острецов усмехнулся, подумав, что свой день рождения встречает в азиатской хламиде, с намотанной на голову черной тряпкой.

Катили по бетонке среди бесцветных от жара холмов. Казалось, вершины стекленеют, трепещут, и с них стекает расплавленный камень. Свернули с бетона на проселок в бархатно-белой пыли, которая поднималась за грузовиком, как белый дым. Издали должно было казаться, что по дороге едет горящая машина. Наблюдатель противника, если он находился в холмах, мог видеть этот дымный шлейф, и его бинокль всматривался в рыжую бороду водителя и в чалму сидящего в кузове Острецова. Приближался перекресток, и прапорщик притормозил, позволяя Острецову выпрыгнуть на землю. Тот стоял, закрыв глаза, ожидая, когда отлетит в сторону удушающее облако пыли.

На зубах похрустывало, чувяки наполнились бархатной пудрой, и он пошел по проселку, стараясь подражать походке туземцев, вытягивая вперед шею, наклоняя тело, перекатываясь с пятки на носок. Не достигая перекрестка, свернул в холмы. Прячась в безлюдных складках, увидел с вершины, как сходятся вместе две мучнистые дороги. На обочине у перекрестка приютился глинобитный неопрятный домик с проемом в стене, где пестрели баночки с освежающими напитками «си-си», контрабандные сигареты и коробки с дешевой бижутерией, на которую были падки женщины бедных кишлаков. За дуканом рос чахлый, изнывавший на солнце сад, виднелась груда земли от вырытого колодца, соединявшего с поверхностью длинный подземный арык. Острецов прилег на вершину и стал наблюдать окрестность, ожидая, когда появится связник.

Перед ним на склоне зеленела пустая жестяная баночка из-под «си-си». Это насторожило его. Кто-то прежде него лежал на этой вершине и, быть может, наблюдал за дуканом. Огляделся – окрестные холмы были пепельно-серые, безжизненные, и если кто-то находился до него на этом холме, то он сгорел, испарился, превратился в бесцветный пепел.

Острецов лежал, чувствуя, как нагревается его кровь, как начинают слезиться глаза от ровного слепящего света.

На дороге запылило. Поднимая высокий хвост пыли, похожий на комету, катил автобус. Разболтанный, шаткий, плотно набитый пассажирами, с притороченными на крыше тюками. Прокатил, не останавливаясь, мимо дукана. Острецов заметил сквозь пыльные окна бородачей в чалмах и круглые, покрытые паранджой женские головы. Звук мотора стих, пыль отлетела – и опять был жар; холм круглился под ним, как огромная печь, в которой горел огонь.

На дороге затрещало, и, наматывая на колеса клубок пыли, выбивая вверх косматый шлейф, появилась повозка с сидящим за рулем возницей и двумя женщинами в паранджах. Они притулились за его спиной. Повозка протрещала, не останавливаясь, и исчезла на белом проселке.

Опять было пусто, тихо, и Острецов, прижимаясь к земле, чувствовал, как солнце приблизилось к его затылку, жгло. Частички крови закипали, и в глазах закрутились два фиолетовых круга.

Из-за соседнего холма поднялось прозрачное облачко пыли. Показались овцы, маленькое пыльное стадо, изнывавшее от жажды. Стадо гнал пастушок, голоногий мальчик в яркой зеленой шапочке и длинной, не по росту, хламиде. Подгонял овец палкой, что-то неразборчиво, по-птичьи, чирикал. Подогнал овец к дукану, направил их в чахлый сад, и овцы ушли под деревья, где была зыбкая тень, и пахло водой из вырытого колодца.