«Господи! – думал он в восхищении. – Я оставлю этот мир и стану служить только Тебе одному, преисполнен любви и веры!

Впереди налетала на него огромная ель, усыпанная малиновыми гроздьями. Сейчас она поравняется с ним, и он даст Господу обет в своем вечном служении.

Пространство между ним и елью стремительно уменьшалось, в душе его были готовы сомкнуться два огненных лепестка. И когда елка нависла над ним смоляными красными шишками, он отшатнулся, не дал сомкнуться лепесткам. С чувством вины подумал: «Господи, приду к тебе непременно. Но дай мне еще пожить на свободе, насладиться любовью и творчеством. А потом я к тебе непременно приду!»

Ель улетала, и в душе оставалось чувство неясной вины, едва ощутимая боль.

Грузовик остановился у магазина в Красавине. Суздальцев слез, стал рыться в карманах, в поисках денег. Нашел монету, протянул шоферу.

– Ну ты, брось дурить, – ответил шофер, вылезая их кабины. Худой, сутулый, с небритым кадыком, в промасленной телогрейке. Это был Семен, муж злополучной Клавдии, которая разносила по деревне слухи об их семейных драках. Семен затравленно оглянулся по сторонам и пошел в магазин, где блестели бутылки водки. Суздальцев видел, как скользят, разъезжаются его кирзовые сапоги…

Армейская операция предполагала сосредоточение войск возле селения Мусакала, где обитал мулла Насим, предводитель крупного отряда мятежников. Еще недавно мулла Насим был гостеприимным другом, принимал начальника разведки. И тот внимал его дружелюбным речам, любовался белоснежными зубами, пунцовыми губами, блестящей черной бородой. Рассматривал туго повязанную темную чалму с золотой волнистой нитью. Видел, как чисто вымыты его босые ноги, упиравшиеся в темно-алый ковер. Принимал из рук хозяина пиалу горячего чая, заедая душистый напиток восточными сладостями. Отряд муллы Насима контролировал важный участок дороги, по которой с севера на юг двигались колонны боеприпасов и топлива для южных воюющих гарнизонов. Начальник разведки несколько раз привозил мулле Насиму грузовики с новенькими, в масле, автоматами и ящики денег. Но тот вероломно переметнулся к мятежникам.

Операция против Мусакалы носила карательный характер, предполагая уничтожение мятежного населенного пункта и наказание вероломного главаря. Начальник разведки участвовал в разработке операции, уточнял общее число мятежников, дислокацию отрядов, пути отходов, наилучшее расположение блокпостов, перекрывающих мятежникам отступление. Он работал со штабистами, наносил на карты красные стрелы ударов, обрекающих Мусакалу на уничтожение.

Внезапность удара исключалась. Махина дивизии разворачивалась медленно и угрюмо, и пока колеса грузовиков, бронегруппы и танки, машины связи и обеспечения громыхали по дороге, мулла Насим оставил селение, увел из него женщин, стариков и детей, угнал скот, и опустевшее селение, лишенное обитателей, было гнездом, которое следовало разорить в назидание другим вероломным повстанцам.

Дивизия оседала среди хлебных ухоженных нив, арыков и виноградников, как гигантский инопланетный десант, раздавивший своей сталью хрупкие злаки, задымивший моторами сладкий воздух предгорий, заглушивший рокотом танков и самоходных гаубиц тихие посвисты малых степных птиц.

Начальник разведки встретился с двумя агентами, подтвердившими, что в Мусакале не осталось ни жителей, ни скота, только брошенные на произвол судьбы собаки. Побывал в расположении «дружественной банды», или «партизан», как их называли армейцы. Неорганизованное сборище жителей отдаленных селений, которые явились вместе с армией, чтобы поживиться в разгромленном селенье. Сейчас они расположились табором поодаль от армейских частей. Столпились у огромного костра, где жарили корову. Вращали кол, на который было насажено животное, перевертывали его ногами вверх, скоблили тесаками обугленную костистую спину.

В сумерках он вернулся к кунгам, в которых размещался разведотдел. Кунги стояли, окруженные фургонами космической связи, рогатыми и штырями антенн, сетчатыми параболоидами и тарелками, глядящими все в одну сторону – туда, где за хребтами, степями и реками находилась Москва. Поодаль располагалась батарея самоходных гаубиц стволами к невидимой за холмами Мусакале. Орудия чернели на фоне пепельно-серого неба. Этот пепельно-серый свет исходил от высокой полной луны, вставшей над холмами. Луна была серо-голубая, туманная, окруженная легкими фиолетовыми кольцами, и от нее исходили таинственные молчаливые силы.

Начальник разведки опустился на сухую теплую землю, чувствуя ладонями покалывание шершавых сухих полыней, и смотрел на луну. Ее свет вызывал в нем тревогу и неясные больные воспоминания, словно луна явилась и встала над этой ночной азиатской степью из иного пространства и времени. Когда-то в детстве он болел скарлатиной, и его поместили в больницу, в отдельную палату, куда не пускали даже маму. Она смотрела сквозь стекло своим милым несчастным лицом, посылая сыну воздушные поцелуи. Он страдал от жара, от одиночества, от мучительных детских предчувствий, и лампа в ночной палате была синяя, недвижная, окруженная печальными кольцами. Смотрела на него с потолка своим немеркнущим глазом. Он связывал с лампой свое страдание, уповал на свое возвращение из этой тоскливой палаты домой, к маме.

Теперь луна напоминала ту давнишнюю лампу. Вызывала тревогу и неясные воспоминания. Будто тогда, в той палате, его жизнь оказалась на загадочном перекрестке и могла пойти совсем в иную сторону, сложиться в иную судьбу, отыщи он тогда какое-то вещее слово, с которым в ту ночь мог обратиться к лампе. Не нашел, не обратился. И вот теперь лежит в азиатской степи среди нацеленных стволов самоходных гаубиц, которые на утро разнесут своим огнем и грохотом безвестный азиатский кишлак.

Он смотрел на луну, на ее фиолетовые прозрачные кольца, и ему казалось, что эта луна, как и та больничная лампа, открывает путь в иную судьбу и жизнь. Стоит забыть свое имя, отрешиться от всего, что связывает его с этими стальными стволами, рогатыми антеннами, уродливыми силуэтами кунгов. Стоит напрячь свое тело, задержать дыханье и устремиться бессловесной мольбой к синему ночному светилу. И ты перенесешься в иную жизнь, в иное бытие, которое все эти годы находилось где-то рядом, не проявленное и немое, терпеливо поджидало его и теперь прислало ему эту голубую мглистую луну.