На следующий день я и «Химера» поездом отбыли в Берлин. В Варшаве мы должны были переехать с одного вокзала на другой, и по дороге нас прихватили контролеры, которые слупили с нас огромный штраф. Если не считать этого эпизода, то складывалось все вполне благополучно — до тех самых пор, пока мы не приехали к Свете Мюллер, агенту TaMtAm’а в Берлине, и не получили известие о том, что в Петербурге власти все-таки закрыли наш клуб. История TaMtAm’а была окончена.

История TaMtAm’а продолжалась всего пять лет: с 1991 по 1996 год. То, что клуб закрыли, было громадной ошибкой. Но сейчас, я думаю, что иначе быть и не могло.

TaMtAm срубили на взлете. К середине десятилетия клуб имел устойчивую репутацию в Европе. Актуальные западные артисты приезжали в Петербург специально, чтобы отыграть в этом месте.

Сева сумел наладить обмен: европейцы и американцы с громкими именами выступали у нас, а молодые петербургские команды ездили на гастроли на Запад. TaMtAm превращался в главный центр развития русской независимой музыки. Конечно, в клубе было много агрессии, наркотиков и негатива. Но как раз к 1996 году все это постепенно сходило на нет.

Клуб закрыли, и очень у многих людей опустились руки. Для большинства некоммерческих музыкантов будущего после этого просто не осталось. В течение следующих двух лет в этой среде прокатилась волна самоубийств и передозов. А те, кто выжил и все еще играют, — они больше не выглядят счастливыми. Они по-прежнему готовы выступать для ста человек, но теперь в них появилась решимость отчаяния.

TaMtAm закрыли, и люди, до того сосредоточенные в одном месте, расползлись по городу. Прежде наркотики помогали музыкантам в творчестве. Теперь препараты перешли в руки людей, совершенно к этому не готовых. Стоит ли удивляться, что очень скоро город начал тонуть в героине?

После TaMtAm’а ничего похожего в городе так и не появилось. Пробовали очень многие, но все это было уже не то. Тогда, в 1996-м, закончилась одна эпоха и началась совсем другая. Клубы, которые пришли на смену TaMtAm’у, были либо чистой коммерцией, либо чистым андеграундом.

В основном — чистой коммерцией.

Из Америки в Россию я вернулся в середине десятилетия. Для страны это были самые тяжелые годы. Непредсказуемые цены, гиперинфляция, в начале недели пакет молока стоит десять тысяч рублей, а в конце — уже сто пятьдесят тысяч. Выйди на улицу, и почувствуешь — воздух пахнет безумием. Коммерсанты наживали несметные миллиарды, а бандиты по всему городу гонялись за коммерсантами — хотя еще вчера и те и другие сидели во Дворце молодежи за одним столиком.

Со школьных времен у меня сохранилось три особенно близких приятеля. Пока я жил в Нью-Йорке, один из них открыл полиграфический бизнес, но собственные партнеры все у него отобрали, повесили на парня кучу долгов и довели до того, что он вообще сбежал из страны. Сегодня основанное им предприятие — одно из крупнейших в России. А парень на пособие по безработице живет в Швеции.

Второй друг стал реальным бандитом. Теперь он даже спал с заряженным пистолетом в руке. А третий в начале 1990-х был безработным и числился на бирже труда. От этой биржи его направили на какие-то экономические курсы и после курсов распределили поработать в милиции. Раньше он нелегально менял иностранцам валюту, дружил с DJ-ми, пачками жрал марки и первым рассказал мне о техно-музыке. А сегодня парень — майор отдела по борьбе с экономическими преступлениями.

Когда после долгого пребывания на Западе ты приезжаешь в Россию, тебе придется некоторое время переламываться, проходить период болезненной адаптации. Первые полгода я просто отлеживался. Чем заниматься дальше, я совершенно не представлял. За окном лежал совсем не тот город, к которому я привык.

О том, чтобы куда-то сходить, не было и речи. Во-первых, я полностью выпал из тусовки. А во-вторых, выходить из дому в те годы вообще было немного страшно. Как-то, в начале 1997 года, мне позвонила девочка, с которой в Нью-Йорке мы жили по соседству. Теперь она приехала в Петербург и планировала повеселиться.

— Сходим куда-нибудь? — предлагала она.

— Я и понятия не имею, куда теперь ходят, — бурчал я.

Тем не менее мы поехали клубить. Начали с заведения «Конюшенный Двор». Это была дискотека с баром на набережной канала Грибоедова. По выходным ведущим шоу-программ там выступал молоденький Дмитрий Нагиев. В клубе знакомая отыскала нескольких девочек, с которыми пересекалась еще в Нью-Йорке. Они объяснили, что задерживаться в «Конюшенном Дворе» нет смысла. Настоящее веселье начинается в «Тоннеле», ближе к полуночи. Скоро все поедут туда.