Сейчас у меня в группе играет барабанщик Дэн. Ему 20 лет. Недавно мы записали альбом и отдали demo промоутерам.

— О! — сказали промоутеры. — Круто! Будем, ребята, делать из вас суперзвезд. Только уберите с альбома песню «Боже, храни Путина и его ебаный режим!».

Я, разумеется, забрал свое demo назад. Домой мы возвращались вместе с Дэном. Всю дорогу он удивлялся:

— Чего они взъелись-то? Чего такого в этой песне?

То есть ты видишь: они не понимают! Все без слов понимают, что именно не так в этой песне, а нынешние двадцатилетние — нет! На полном серьезе не понимают! Такого поколения, как нынешние двадцатилетние, в России еще никогда не было.

В первом составе «ПТВП» играли четыре человека: я, Рэдт, еще один гитарист и парень, которого звали Гриша Ухов. Я торчал на героине, гитарист торчал на героине, Гриша Ухов бухал, а Эдик в последний момент заторчал на винте. Или, может, не на винте… или даже не заторчал… на самом деле никто и до сих пор не знает, что именно с ним произошло.

1997 год был, наверное, самым сложным для выживания. Все на глазах рушилось. TaMtAm закрыли, все рухнуло, везде грохотал рейв, и рок-н-ролл был на хер никому не нужен. Эдик в том году жил на чердаке в доме на улице Бакунина, где потом открыли клуб «Молоко». Дверь там не закрывалась, из дырявых труб шел пар, на потолке висел метровый слой льда.

Последние полгода Рэдт депрессовал. С отчаяния он решил устроиться на работу, хотя до этого не работал никогда в жизни. Даже это тогда было нереально. Работодатели отказывались разговаривать с бритым парнем, у которого вся голова была покрыта татуировками.

Последний раз я видел его в кочегарке у знакомых. Меня тогда бросила девушка, и я заскочил купить травы. В том году я уже не барыжил, а наоборот, покупал сам.

Рэдт выглядел очень плохо.

— Как дела? — спросил я.

— Хуево, — сказал он.

У меня тогда дела тоже шли хуево.

— Рэдт! — сказал я. — Это норма! Всем сейчас хуево. Год такой.

А потом в Выборг приехал знакомый и сказал, что Рэдт потерялся и все его ищут. Парни стали говорить, что, наверное, его забрали менты и скоро он проявится… или что он раздобыл грибов и где-нибудь сидит… стали куда-то бессмысленно звонить…

Его нашли только через три недели. Он повесился прямо в парадной, а почему — никто и не знает. Похороны были какие-то жуткие: мама Рэдта работала при флотской базе, и на похоронах присутствовала толпа панков и два взвода моряков. Тем летом к земле прилетела комета Хейла-Боппа. По телевизору каждый день говорили: взгляните на небо — такой красоты вы еще не видели. Комета приближалась все ближе… я постоянно думал о ней… представь, в каком состоянии была моя голова, если я всерьез считал, что Эдик сел на эту комету и улетел?

Помню, когда я был маленький, всех пугали ядерной войной. В детском садике мне на одежду даже пришили бирочки с инициалами: как я понимаю, чтобы опознавать потом обугленные трупы. Несколько раз в Выборге проводили учения, и я панически боялся, что война действительно начнется. Ждал: вот сейчас из Нью-Йорка прилетит атомная бомба.

Мне было лет семь. Я сидел дома и смотрел на оранжевого мишку. Он и до сих пор хранится где-то у мамы. Нам тогда говорили, что зловредные янки придумали бомбу, которая уничтожает все живое, но при этом не вредит вещам, и я вдруг понял, что скоро умру, — а мишка останется. От жалости я громко заплакал.

У каждого в жизни рано или поздно возникает вопрос: к чему все это? Дожив до определенного возраста, ты лбом упираешься в необходимость выбора. Ты вдруг понимаешь, что все эти разговоры о религии — не просто слова. У нас в стране, где о Боге никто не вспоминает уже почти столетие, этому вроде бы неоткуда взяться. Но так уж устроен человек. И я, и все мои приятели, и любой человек на свете — через это проходят все.

Рэдт повесился, гитарист из первого состава моей группы вскоре умер от героина, но сильнее всего занесло нашего басиста Гришу Ухова.

В жизни я знал много панков, но Гришу Ухова переплюнуть не смог никто. Гриша был полным Сидом Вишезом. Больше двух струн на гитаре у него никогда не было, а трезвым его не видели вообще никогда. Он жил так, что собственный папа вызывал Грише скорую психиатрическую помощь. К концу десятилетия Гриша полностью допился до ручки. Казалось, все, край… и тут у Гриши началась религиозная страница биографии.

Я как-то пропустил момент, когда Гриша отправился в церковь впервые. Сначала он заходил внутрь, вставал где-нибудь у стенки, и его начинало крутить. Он извивался как змея и падал на пол. Монахи аккуратно брали его под руки и выносили на улицу. Но он каждый раз возвращался.

Через какое-то время Гриша крестился. Теперь он проводил в церкви все свободное время. Какой-никакой, но Гриша был музыкант, и спустя год ему доверили звонить в церковные колокола. Гриша бросил употреблять наркотики и теперь стал очень правильный. Потом, по-моему, он даже принял какой-то сан. Наши дороги разошлись окончательно. При встрече со мной Гриша теперь крестился и переходил на другую сторону улицы. Группа, в которую я вложил столько сил, развалилась.

Дорога у каждого оказалась собственная. Барабанщик повесился. Гитарист кинулся от передоза. Басист ушел в церковь. Ничего у нас была компания, да? Жизнь так устроена, что каждый получает то, к чему стремится. Ты делаешь выбор, и дальше именно этот выбор будет определять твою жизнь. Неважно, хочешь ты выбирать или не хочешь — выбирать все равно придется.