Я срываюсь с места с криком «Хрен тебе, Страшила Рэдли!», и летающий телевизор набрасывает мне на запястье завязанный в петлю шнур. Руку дергает так, что она едва не выскакивает из сустава. Протискиваюсь через дырку в двери – перетянутое шнуром место быстро багровеет, – но коридор уже пуст.

Какой, мать его, ловкач.

Объясняться с Энслингером непросто. С одной стороны, я у копов в черном списке, с другой – обитатели «Огненной птицы» тоже зуб точат. Звук ломающейся двери для них все равно что приход апокалипсиса. С появлением служителей закона активность в отеле сходит на нет, купля-продажа, бартер, ширево – все прекращается. Кровь «Огненной птицы» застывает, пусть и ненадолго.

– Я ищу официальную запись о рождении некоего Могильщика. Как по-вашему, найду что-нибудь?

Энслингер сегодня в трауре. Из кармашка выглядывает уголок платочка, цвет которого на свету колеблется в диапазоне от голубого до бледно-зеленого. Пока он сканирует мою мозговую ткань, пара копов в штатском и резиновых перчатках перерывают комнату. Кучка на матрасе растет – одежда, спрей от насекомых, пузырек с желтым лаком, борная кислота, стальная стружка. Обнаружив записную книжку, кладут в конверт. Тот, что в форме, записывает. Еще один фотографирует номер, в том числе и банку с тараканами. Эти двое новенькие, только что из сборочного цеха. От свежего запаха статики свербит в носу и режет глаза, но на мне наручники.

– Уверен, это кличка, – говорю я. – Таких имен не бывает.

– У вас отличное чутье, старина. Трудно представить, чтобы умственно отсталого убийцу звали Могильщик.

– Я его видел.

– То есть вы полагаете, что помните, будто видели его.

– Нет, я его на самом деле видел, – упорствую я. – Некоторые детали запомнились абсолютно четко. Другие обрывочно. Кое-что вспоминается, но с трудом. Как по-вашему, я настроен на сотрудничество?

– Когда я прихожу к вам, это не сотрудничество. Но мое отношение может перемениться в зависимости от того, что я узнаю. Впрочем, сегодня я в хорошем настроении и могу дать вам небольшое послабление. Итак, кто присматривает за этим ненормальным?

На вооружении у Могильщика широкий арсенал средств: электрошокер, шприцы, пластиковые пакеты, медицинская пила и болторезы. Подчиняется он своему отцу, Манхэттену Уайту, человеку, занимающему в финансирующей лабораторию Цепи довольно высокое место. Уайт, в свою очередь, заправляет делами в соответствии с указаниями Хойла, контролирующего как Цепь, так и ее активы. Я начал как экспериментатор, а потом они втянули меня в свой бизнес. Деньги были хорошие, а контракт, как предполагалось, краткосрочный.

Энслингер стоит, прислонившись к дверному косяку, и мнет пальцами фильтр сигареты – вылитый Джеймс Дин. Щелчок хромированной зажигалки – патрон в стволе. Его магнитофон таращится мерцающим красным глазом. Ничего особенного, простейший механизм и магнитная лента. Должно быть, считает меня полным идиотом, попавшимся на дешевый трюк.

Врач осматривает повязки, проводит резиновым пальцем по укусам на моей руке, потом протирает спиртом локтевой сгиб.

– Они не заразные? Может, у меня аллергическая реакция?

– Это не насекомые. – Он обращается не ко мне, а к Энслингеру.

Тот, что в форме, с трудом сохраняя серьезную Мину, читает мои показания. В руку впивается клещ – нет, это врач вводит что-то в вену.

– Что это? – спрашиваю я.

– Спасибо, доктор, – говорит Энслингер, но доктор вовсе не доктор, и Энслингер не просто благодарит его за любезность. Он подает высокочастотный сигнал, который принимают все, кроме новеньких. Копы в резиновых перчатках бросают все дела и без разговоров выходят из комнаты. Врач закрывает чемоданчик и тоже уходит, даже не сменив повязки. Новенькие еще не настроены на его командную волну, а потому растерянно переглядываются. Энслингер одним жестом – таким срывают скатерть с банкетного стола – отбирает у них блокнот и фотоаппарат и выпроваживает из номера.

В комнате двое, я и он. Присланный хозяином рабочий уже вынес разбитый телевизор и снял с петель то, что осталось от двери. Я слышу доносящийся из коридора шепот.

Энслингер наклоняется. Взгляд его карих глаз проникает в голову. К мозгу, стимулируя мысли, приливает кровь. Этими глазами он может читать тепловые модели. Ни магнитофон, ни блокнот, ни фотоаппарат ему не нужны. И вот грядет Большая Речь, думаю я, но детектив только улыбается и уходит.

Что-то кусает в грудь. Сутулюсь, скребу подбородком – не достаю. Головка с чипом слежения проникает под кожу, в кровь. Слепой, глухой, подтекающий, жучок проползает по животу, по спине, спускается по рубашке и срывается. Звук такой, словно упала бутылочная пробка.

Из коричневого конверта на стол выскальзывает моя записная книжка.

– Будь я на его месте, поджарил бы тебе задницу, – говорит полицейский в форме. Под значком имя – Ллойд Дельгадо. Регистратор.

– Считай, что повезло, – шипит коп мне в ухо. – Должно быть, ты и впрямь ему нравишься. – Снимая наручники, он так поворачивает запястье, что руку до локтя простреливает боль.

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Видел, какой он с теми, кто ему не нравится.