Когда Котов, элегантный и улыбчивый, появился у стойки, Настя сразу узнала его, поняла, что за нее почему-то взялись, и твердо решила не отступать. Она плохо, точнее, совсем не знала Котова. Через десять минут обычной болтовни о погоде, о том времени, которое течет и не дает передохнуть, опер точно знал, что вышел в цвет. Котов ничего не сказал Крячко и Гурову, начал осаду. Крепость казалась неприступной. Он часами стоял у буфета, с утра до вечера дежурил у подъезда дома, молча выслушивал оскорбления и проводил часы в гробовом молчании.

Сам Котов при каждом удобном случае, если они оказывались у буфета одни или шли вместе в магазин, непрерывно говорил с таким видом, словно его внимательно слушают. Он рассказывал о своей жизни, начав буквально со дня рождения. Поведал, что мама у него русская, а отец еврей, родители решили, что в России еврей – это всегда плохо, дали ему русское имя и фамилию матери. Однако нос и отчество выдавали его происхождение, потому в школе Гришку Котова обзывали жидком, который красится под русака, скрывает истинную родословную. Однажды, классе в пятом, ребята затащили его в туалет, стянули штаны, проверили, обрезанный он или нет.

Данный эпизод Котов рассказывал, когда они с Настей шли из магазина. Женщина неожиданно остановилась, впервые посмотрела ему в лицо и протянула одну из сумок. В тот вечер сыщик пил чай в квартире у Насти, которая жила одна, муж несколько лет назад вышел из дома за сигаретами и вернулся через неделю за вещами.

– Ты хороший мужик, старательный, однако зря время теряешь. Я про того человека тебе ничего не скажу, он кагэбэшник, а меня работа кормит.

Котов признал, что Настя права, и начал рассказывать, как учился в школе милиции, потом стал работать опером в отделении, уходя на службу, брал из семейной кассы рубль – на обед и сигареты.

На следующий день Котов написал подробный рапорт, положил в конверт, передал Крячко и сказал:

– Если я, случаем, под машину попаду или еще чего, тогда откроешь. Лады?

– Может, обсудим? – аккуратно спросил Станислав.

– Я тебе сказал. Меня учить поздно, помочь нельзя, а волну гнать рано. – Котов кивнул и исчез.

Котов прослужил в розыске четверть века, так что историй хватало, он терпеливо их рассказывал, постоянно изображая себя то в глупом, то в смешном виде. Случалось, Настя уставала и прогоняла его к чертовой матери. Она выражалась конкретнее и грубее, он согласно кивал и отходил от буфета, усаживался за дальний столик. Если Настя выгоняла его из дома, сыщик выходил на улицу, гулял под окнами.

Через двенадцать суток она сдалась, оставила ночевать, а под утро сказала:

– Батулин Сергей Витальевич, – назвала номер и марку машины и разрыдалась. – Все, теперь ты больше не придешь. – Начала его целовать. – Гришенька, любимый ты мой, как же все в этой жизни пакостно!

Он горячо ответил на поцелуй, прижал ее голову к груди и ответил:

– Пакостно, родная, но сегодня солнечный день. Я тебе раньше не говорил, ты могла подумать, вру, так как интерес имею. Голубушка, ты одна, моя красавица, и я один, скелет ободранный, и мы встретились. И никуда я не денусь, каждый день приходить не смогу, служба, но постоянно надоедать буду, я тебе еще не все рассказал.

А в то воскресенье, восемнадцатого, около четырнадцати часов, Геннадий Веткин за рулем, Григорий Котов полулежал на заднем сиденье, «вели» «Жигули» Батулина.

– И чего мы за ним мотаемся? – философствовал Котов. – Мы его установили, служит он в Управлении охраны, нам не по зубам. Такой фигурой должен Лев Иванович заниматься.

Батулин с широкой улицы резко свернул в переулок, Веткин успел, не отпустил, ухмыльнулся:

– Ишь, шустряк, за фраеров держишь.

– А ну кончай, езжай в контору! – резко сказал Котов. – Засветишься, и все дела, на одной машине грамотного человека вести опасно и глупо.

– А чего он крутится? – упорствовал Веткин. – Чую, на какую-то конспиративную встречу едет, потому и юлит, проверяется. Но не засек он меня пока, не засек. Чую! Гришка, ты же настоящий опер, должен понимать, коли бы он нас засек, так поездку бы отменил и спокойненько отправился в свою контору или домой.

– Мы уже дважды свернули за ним резко, он тоже оперативник, а не лопух, кончай, крути обратно, – недовольно произнес Котов.

Но Веткин не слушал и продолжал преследование. Самолюбие – качество полезное, но порой опасное, особенно когда приводит к тупому упрямству. Григорий Котов выявил буфетчицу и через нее вышел на разыскиваемого, а что сделал он, Генка Веткин? Да ничего путного, получает большие деньги, а толку от него как от козла молока. Сейчас открылся шанс. Фигурант едет явно на конспиративную встречу.

– Нет уж, Гриша, я его прищучу, – сказал Веткин, прячась за автобусом, отпуская ведомые «Жигули» на квартал. – Я из общего котелка задарма жрать не желаю.