— В смысле компромат?

Олег и Стас одновременно кивнули.

— Кто заказчик? — спросил он отрывисто таким металлическим голосом, что у Олега вновь побежали по спине мурашки.

— Как это?.. Мы, — неуверенно начал Стас.

— Значит, вас интересует жизнь этих граждан? — усмехнулся майор. — И зачем?

— Но у нас клиент, — начал раздражаться Стас. — Вы поможете или нет? Отец сказал, что вы сможете добыть информацию.

— Вы — субподрядчики. Мне нужно знать, кто заказчик. Иначе я работать не стану. — Державин сложил листы и вернул их Стасу. — И у меня не так много времени. Решайте быстро. Я ухожу.

Он повернул в обратную сторону.

— Ну подождите же! — Стас поморщился и взял ответственность на себя: — Это американец.

— Кто таков? Чем занимается? — последовали новые разящие вопросы.

Конфиденциальность вопроса рассеивалась как дым.

— У него доверенность на представление интересов Банка Нью-Джерси в России. А это список клиентов. Вы понимаете?

— Да. Имя?

Державин подождал мгновение и двинулся вперед.

— Ну уж нет! Вы будете работать?

Олег тыльной стороной ладони вытер лоб, исподлобья глядя на абсолютно спокойного майора.

— Я буду работать. Его имя?

— Фримен.

— Морган Фримен?

— Почему Морган? — удивились молодые люди. — Ларри. Ларри Фримен.

— Это шутка, — коротко объяснил Державин. — Морган Фримен — американский актер. Чернокожий. Очень известный. Полицейских часто играет. А этот, значит, Ларри, да…

Державин достал из кармана пачку «Парламента» и, закурив сигарету, произнес, не глядя на молодых людей:

— Вы сведете меня с заказчиком. Ему, кто я такой, говорить не надо. Встреча должна быть завтра. Если нет, я не смогу вам помочь.

Олег схватился за голову и отчаянно посмотрел на друга. Стас, потирая красную шею, раздумывал. Державин, разглядывая сугробы возле здания, неторопливо докуривал сигарету.

— Надо… это… телефон, что ли, какой? Куда вам позвонить-то?

Стас тоскливо проводил посланный в сугроб легким щелчком окурок. Майор Державин вынул из кармана блокнот и, нацарапав на листке цифры, передал их Стасу. Затем, ни слова не говоря, пошел прочь.

— Господи, как он нас развел-то, а?! — не без восхищения сказал Олег. — Ну просто как пацанов. Причем не в смысле — бандитов, а в смысле — младенцев! Ты заметил, что имя Фримена мы вообще ему сами сказали.

— Это ты сказал, — уточнил Стас.

— Я?! Да мы оба чуть ли не хором выпалили!..

Весь следующий день светило яркое солнце и казалось, вдруг посреди зимы нагрянула весна. Но оба друга были в мрачном расположении духа и бесцельно бродили по офису. Ждали реакции Фримена. Шеф, уже ближе к вечеру, наконец вышел к ним из своего кабинета.

— Да, он согласен, — выложив на стол Олега записку, он испытующе посмотрел на сотрудников: — Передайте адрес. Сегодня в восемь.

Вместе с гонораром Варвара Кольцова прислала в «Глорию» еще какой-то пакет. Денис разорвал его, там был старенький томик Пушкина и записка:

«Уважаемый Денис. Спасибо вам огромное за все, что вы для меня сделали, но, пока не поздно, я предпочитаю остановиться. Если вас не затруднит, передайте Гордееву, что бракоразводного процесса не будет».

Денис не поленился ей перезвонить.

— Честно говоря, я надеялась, что больше вас не услышу, — сказала Кольцова голосом, лишенным какой бы то ни было приязни, в то время как ее посылка и записка, казалось бы, свидетельствовали об обратном. Черт разберет этих женщин.

— Я… собственно, насчет Пушкина, — промямлил Денис.

— Ах это?.. Просто считайте частью гонорара.

Тут Денис только сообразил посмотреть год издания: оказалось прижизненное.

— Но ведь книжка, наверно, кучу денег стоит?

— Я же сказала: часть гонорара. Впрочем, дело не в том, я просто… м-мм… прислала вам свое любимое, там, где страничка заложена, читали? Ну вот, а еще детектив…

Денис лихорадочно полистал и нашел загнутый уголок.

Денис, припомнив свой давешний сон, тот самый, со шляпой, с глухарем-голубем, с женой, даже вздрогнул.

— А знаете, — сказала Кольцова, — эти стихи ведь с некоторыми другими составили Пушкину славу, он их напечатал впервые в 1817 году. И спросил вскоре мнение другого поэта и критика по фамилии Катенин (теперь уж его и не помнит никто, кроме специалистов). Катенин сказал: «Ваше легкое дарование приметно во всем, но хорошими стихами почитаю только одно, и то крошечное: „Мечты, мечты, где ваша сладость?“» Потом, много лет спустя, Катенин вспоминал, что, по счастью, его выбор сошелся с убеждениями самого Пушкина; он вполне согласился, прибавив, что все прочие вообще ни черта не стоят, и он предаст их вечному забвению. Всего наилучшего, Денис Андреевич.