— Да мне-то что? Сиди. Места хватает.

— Ваши, я слышала, за пивом послали. Гуляют.

— Да, гудят.

— Вы не возражаете, если я плесну на каменку эфирного масла? Для духу. Это лаванда. У меня с собой пузырек.

— Да как хотите, — пожала она плечами.

Ольга открыла пробку и, нагнувшись над каменкой, закрыла лицо полотенцем, оправдываясь:

— Жаром пышет.

После чего раздалось шипение, и от раскаленной каменки пошел пар. Она же кошкой прыгнула на соперницу и сжала пальцами ее горло. Та вскрикнула, попыталась защититься, влажное полотенце упало на пол. Дальнейшее она помнила смутно. Вроде бы между ними была борьба, в глазах же отчего-то потемнело. Потом Ольга коснулась щекой раскаленного железа и страшно закричала. Она же, теряя сознание, разжала руки. Очнулась уже в больнице. В памяти был провал. Как, что, зачем?

Вроде бы рыжий, что приходит в больницу, давний знакомый. И смотрит ласково, и все время спрашивает:

— Что ты хочешь? Как ты хочешь?

Она инстинктивно хотела только одного: уехать. Подальше отсюда, подальше от кошмара. От сплетен, от скучной, серой провинциальной жизни. В Р-ске ее ничего хорошего не ждет. Только проблемы. Мать, как узнала, придя в больницу, о беременности, начала ругаться и плакать. Сбережения, мол, небольшие, а скоро дочь и работы лишится. Кто будет ей оплачивать декретный отпуск? И проживешь разве на такие деньги, без мужа, без материальной поддержки? Она только и смогла сказать: «Уйди!» Зачем каждый раз напоминать, что ситуация безнадежная? Куда ни кинь, везде клин. Надо же — в больницу попала. А в памяти провал.

… А ведь она готовилась. Присматривалась к богачке, изучала ее привычки, отметила сигареты с ментолом, маникюр с педикюром. И Сашка обещал: помогу, подскажу, буду рядом. А ты со мной поделишься. Так увлеклась, что в больнице, после того как очнулась, первое, что пришло в голову, было: я Ольга. Ведь готовилась ее заменить. В голове был туман, временами и сама не понимала, кто она. О кассе в супермаркете думала с ненавистью, иногда казалось, что жила раньше красиво, деньги тратила легко, одевалась, как королева. «Как меня зовут? Ольга? Похоже, что так».

И только здесь, на аэродроме, вспомнила все. Ну, почти все. И испугалась. Главное, вспомнила, кто она. Ведь они же увозят Ольгу Маркину, не Тимофееву Олесю! Что делать? Зачем ей надо уезжать?

Значит, надо. Не в Р-ск же возвращаться? Нет, только не в Р-ск!

— Как вы себя чувствуете?

Этот человек приходил к ней в больницу, представился частным детективом. Он же увез из Первомайского и сейчас доставил на аэродром. Никакой регистрации она не проходила, багаж тоже не досматривался. Да и нет при ней ничего. Никаких вещей. А он ничего, симпатичный. Сыщик, значит. Попыталась улыбнуться:

— Спасибо, все хорошо. А куда мы летим?

— В горы. Где чистый воздух, много фруктов, зелени. Вы будете под наблюдением опытных врачей. Ни о чем не беспокойтесь.

А она-то голову ломала: где взять денег? На фрукты-соки, опытных врачей. На то, чтобы роды приняли, как надо. На пеленки-распашонки. Коляску. А если родится двойня? Ох!

А теперь ни о чем беспокоиться не надо. С ней обращаются с почтением, все ее желания предугадывают. Это ли не удача? Темноволосый улыбается, бережно берет под локоток:

— Пойдемте в самолет. Пора.

Летать ей давно уже не приходилось. На юг, с родителями, дважды. Да и когда это было? Двадцать лет назад? Пятнадцать?

Похоже, у нее начинается новая жизнь. Хотела изменить ее и изменила. А то, что ты теперь Ольга Маркина, так что ж. Хотела поменяться — и поменялась. Живи, Олеся Владимировна! Радуйся!

От винта!

Руслан Свистунов услышал знакомый звук и поднял голову. Небо сегодня голубое-голубое. А по лазури белая полоса. Самолет летит.

Ну что? Отпустил! Не факт, что это ее самолет. Не факт. Она могла улететь и вчера. Могла сегодня. А может, ее увезут завтра.

Отпустил.

Он догадался, почему Леся уволилась из прокуратуры. Во-первых, профессия сыщика сделала его наблюдательным, во-вторых, почувствовал. Ведь он знал ее, как никто другой. Беременна, значит. От лучшего друга. Ну что ж. Родится сын, она его Иваном назовет, это понятно. И это хорошо. Он понял, что в районной больнице лежит Леся, как только ее увидел. Он узнал бы ее из тысяч женщин, в любом обличье. Это Зайцеву нужна экспертиза. Логика нужна. А ему логики не надо. Он и так знает, что это Леся. Конструктивные чувства против неконструктивных, так, что ли, Петр Иванович? Ну и кто победил? Можно сказать, ничья. И все-таки, где ж у тебя кнопка? Уверен, есть она. Хотя искусно ты ее прячешь. Впрочем, дело прошлое. Разбежались.

Не понял только: зачем? Что она задумала, Леся? Почему выдает себя за другую женщину? Но она так хочет, и потому он подыграл. Теперь же остается только смириться — и отпустить. Все равно у них ничего не получится. Это он понял еще десять лет назад. И, войдя во второй раз в ту же реку, почувствовал, что вода еще холоднее. И — отпустил.

Не факт, что они когда-нибудь увидятся. Не факт. Факт, что она Нахрапьева не убивала. Его Алексей Петрович застрелил. Потому что врет, как сивый мерин. «Я был в сауне! Я париться люблю!» А сам без конца таблетки глотает. С его болезнями париться нельзя. И Ладошкин это прекрасно знает. Не было его в парилке. Значит, Алексей Петрович был в комнате отдыха. Зачем убил Нахрапьева? Видать, разговор был крупный. Но это уже никому не интересно. Ладошкина спрятали от греха подальше. Доказать причастность Алексея Петровича к убийству Нахрапьева невозможно. Потому что мотива нет. Нигде они раньше не пересекались. Никак. И «Макаров» Ваньки Мукаева в эту схему не вписывается. Осудят Лесю. Вот он ее и спрятал. Заменил другой женщиной. Выбор-то был небольшой.