У меня потемнело в глазах. И тошнило. Отвращение… омерзение, вот что я испытывала. Стоило ли искать его…

И вдруг я опомнилась. О чем я? Какое отношение вся эта мерзость может иметь к человеку, которого я знала и которого любила? Это не он. Человек, которого я люблю совсем другой, иначе я его не любила бы. Возможно, обстоятельства его жизни и не были безупречны, но человек и отличается от животного тем, что тоже может упасть в грязь, однако не будет этим наслаждаться. Наоборот, есть повод гордиться, что он прошел через все испытания своей юности, сохранив достоинство и не надуманную честь. Не озлобившись, не поддавшись пороку, не утратив способности любить.

Моя потеря снова остро дала о себе знать.

Ответа на самый главный вопрос в папке так и не нашлось, и я по-прежнему не знала, где искать моего Жермена. Удача улыбнулась не просто не сразу, — обходя одно агентство за другим, я успела потерять всякую надежду. Пока, наконец, не появилась тоненькая ниточка в лице доктора Пелье.

Тот согласился встретиться с 'сестрой' месье Совиньи крайне неохотно и смотрел на посетительницу с подозрением.

— Простите, вы сказали вы…

Разумеется, я слишком мало для сестры была похожа на Жермена, поэтому сказала:

— Я понимаю, что вы думаете, месье, но… видите ли, положение очень щекотливое… я соврала… на самом деле я… — лицо врача начало меняться еще в начале этой фразы, поэтому я закончила уже вполне уверенно, — жена. У нас случила ссора и мы долгое время жили отдельно, но теперь, как я узнала о его болезни, мне хотелось бы помочь…

Разве я хоть в чем-то солгала? Так… Лукавство.

— Я понимаю, мадам Совиньи…

— Левеллен. Я ношу девичью фамилию.

— Мадам Левеллен, я понимаю. Однако месье Совиньи определенно не горит желанием видеть вас.

О! Он знал, куда бить. Но и у меня было оружие.

— Я тоже понимаю вас: врачебная тайна, интересы пациента… Сомнительная дама… Но вы готовы отказать ему в возможности увидеть сына?

Пожилой врач нахмурился, и все же признал:

— Мадам, ваша семейная жизнь, ваше дело, но я не мог бы помочь вам при всем желании. Месье Совиньи уже не наблюдается у меня. Его заболевание…

Он медлил достаточно, что бы я ощутила холодок в затылке.

— … прогрессировало, — он конец нашел слово, — прогрессировало стремительно. К сожалению, такое бывает. В терминальной стадии течение приобретает черты злокачественности…

Мне хотелось зажать уши. Я сделала несколько глубоких вздохов, выравнивая дыхание.

— Я задала вам конкретный вопрос.

— Конечно, мадам, — он барабанил пальцами по столу.

Бедняга, как видно он так и не научился приносить дурные вести.

— Я порекомендовал ему хорошую клинику в Тулузе. Вам стоит обратиться туда, но вы не должны волноваться…

— Да, конечно.

Я выехала в сопровождении Грегори и его няньки, даже не собрав как следует вещи. Это было безумие, но это было восхитительное безумие…

Если бы я знала, что ждет меня впереди…

Я не помню дороги до Тулузы, как не помню и самой больницы, хотя пробыла в ней довольно долго. Я не помню ничего вплоть до момента, как вошла. Если до того меня трясло в истерике, то сейчас — я примерзла к полу, одновременно ощутив как подгибаются колени…

Куда делась его яркая вызывающая красота? Исхудавшее до восковой синей бледности лицо, вокруг запавших глаз — черные круги, истаявшая рука кажется прозрачной… почувствовав, что падаю, я прислонилась к стене.

Жермен повернулся на мой судорожный вздох, но не встал навстречу. В темных глазах медленно разгорался огонек узнавания и удивления.

— Делиз?

Внезапно, я ощутила, что ногти почти уже пропороли ладонь, и заставила себя разжать руки.

— Как?

Я не могла найти слов и выдавила севшим голосом.

— Я говорила с Пелье. Мне сказали, что ты здесь… и…

— Ты меня искала? — Жермен улыбнулся.

Тень его прежней улыбки, тень радости, — сплошные тени… и в глазах — тень.

— Зачем?

Я подошла вплотную и коснулась его холодной, как лед руки.

— Я хотела тебе сказать… так много… я хотела попросить прощенья…

Я осеклась, но ощутила легкое пожатие.

— Прощения? За что? — его голос был тихим, но уверенным.

— За все. За то, что я уехала.

Какой-то промежуток времени была тишина.