— Nu? Was wollen sie? [152]

Гавел отодвинул Райныша и, выступив вперед, попытался, как умел, объяснить суть дела.

— Ваше благороди, гаспадин! — сказал он. — Мы чехи. Мы пришли просить. Нада деньги. На национальны дань.

Юлиан Антонович откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

— Вот черти дерзкие! — И заорал: — Какие еще чехи? А? Я знаю только пленных! Пойманных злодеев! Врагов русского царя! Которых царь кормит, неизвестно за что!

Он выждал, с минуту и обратился к Райнышу:

— Und was wollen sie noch? [153]

— Заработок, — коротко ответил за Райныша Гавел.

Тогда Юлиан Антонович тяжело поднялся и велел Орбану, который уткнулся в какую-то бухгалтерскую книгу:

— Позовите людей!

Едва Орбан вышел, Юлиан Антонович приблизился вплотную к депутации.

— Вон! — взревел он. — Мне с вами, сволочь, говорить не о чем! С вами, банда паршивая, я договоров не заключал! Чехи… Лентяи! Бунтовщики! С вами военное начальство поговорит!

— Наши деньги не у военного начальства…

От такой наглости Юлиан Антонович даже задохнулся. Переведя дух, он оглушительно рявкнул по-немецки:

— Хватит! Вы ушли с работы! Я вас велю под арест посадить! Воры!

Здесь ему пришлось снова хлебнуть воздуху.

— Они воображают, я буду их даром кормить! Приварок давать — мясом, горохом, кашей! Из своего кармана! Раскармливать лодырей! А кто их на зиму оденет — я или господь бог?..

Орбан, вернувшись в эту минуту с каким-то перепуганным человеком, многозначительно оставил дверь открытой. И Райныш своевременно вышел в эту дверь. Гавел — за ним.

Все это произошло так быстро и так для Гавла непонятно, что он, догоняя Райныша, все хватал его за рукав и спрашивал:

— Что он говорил? Чего он там орал?

Только выйдя за ворота, Райныш с яростью ответил:

— А то, что нет у тебя никакого заработка! Вот что он сказал!

— Как же так?

— А так!

И Райныш опять рванулся вперед.

Когда они уже вышли на поле, Гавел постепенно собрался с мыслями и попросил Райныша объясниться определеннее.

— Да как он тебе сказал-то? Где же наши деньги?

Райныш ответил ему одним весьма грубым словом, и Гавел разразился дикой бранью.

Возвращающуюся депутацию увидели издалека. Все пленные бросили работу — которая и так-то немногого стоила, — и от нетерпения потянулись навстречу ходокам. Общая взволнованность находила себе разрядку в односложных шутках:

— Ух, денег будет!

— Гляньте — не донесут никак!

Вновь избранная немецкая депутация, как раз собравшаяся в путь, задержалась из любопытства.

Уже можно было различить лица Гавла и Райныша, и все жадно ждали их первого слова.

Гавел остановился. Раскинул руки. И голос его разлетелся над полем трескучей шрапнелью.

— Бросай работу! — гаркнул он так, что голос сорвался. — На воров не работать!

У пленных, с такой надеждой ожидавших их слова, холодок пробежал по спине. Все затаили дыхание.

Тем временем Райныш обогнал Гавла и, подойдя к ожидавшим, объявил кратко и резко:

— Ничего вы не заработали.

Вокруг Райныша, в которого вцепился Гофбауэр, мигом накипела толпа. Чехи обступили Гавла, О работе никто больше не думал. Над обоими человеческими клубками поднимались одни и те же выкрики. Вскоре они слились в единую бурю.

Клаус, который долго стоял около расстроенного Райныша и молча, одним ухом, слушал его со стиснутыми губами, вдруг яростно и энергично скомандовал:

— Ruhe! [154]

И попросил, чтоб Райныш связно рассказал обо всем. Он выслушал его очень внимательно и гневно потер виски. Плюнул, обвел глазами людей.

— Воры москали! Остановить работу! — приказал он. Первым его поддержал Гофбауэр.

— Даром никому не работать! — пронзительно закричал он высоким голосом. — Мы не рабы! Домой!

В следующее мгновение растрепанные кучки растерянных людей превратились в единый живой организм.

Голос этого организма разнесся над полем, привлекая любопытных русских мужиков. А толпа пленных снялась с места, как снимается пчелиный рой, и неудержимо повалила с пологого склона к дороге.

Решительность и возмущение вынесли в первый ряд обоих вожаков — Гавла и Клауса.

О перепуганном мордвине никто не вспомнил.

Без Шеметуна, уехавшего с хутора еще позавчера, Елена Павловна заскучала в одиночестве. От скуки велела в понедельник вытопить для себя баню, от которой в субботу с досады отказалась. Идея эта пришла ей в голову довольно поздно, и теперь она испытывала сильное нетерпение. Ходила по всему дому, взбаламучивая своим развевающимся пеньюаром застоявшееся тепло, отвлекая этим Бауэра от работы. И когда она наконец отправилась к бане по истоптанной тропинке, Бауэр не мог оторвать взгляда от ее бедер, колыхавших легкую ткань.