Шрифт:
— Само собой разумеется. Естественная наша обязанность — стать в первые ряды на стороне славян и на том союзническом фронте, где мы более всего нужны, где мы лучше всего можем найти себе применение.
Ржержиха что-то вызывающе выкрикнул, и русский поручик приказал соблюдать тишину.
— Кто хочет помочь общему делу, тот не выбирает армии и фронта! — продолжал эмиссар.
Говорил он не спеша, нанизывая слово на слово, и смотрел то на тонкий дым своей сигареты, то в глаза людей, стоявших перед ним. Те осторожно отводили взгляд.
— Я знаю, как это бывает. Я был таким же пленным, как вы. Вы подавали заявления, вероятно, давно и не раз, но все без толку. И у вас, конечно, иссякает терпение. Безответственные люди в Киеве мучают вас безответственными пустыми обещаниями. Потому что на самом-то деле они никакой чешской армии не хотят. А о русской и говорить сегодня нечего. Но я хочу рассказать вам кое-что о сербской.
Тут он сделал не очень длинный, но судя по всему, часто повторяемый доклад, — а потому хоть и гладкий, но бесцветный — об организации, задачах и жизни сербского добровольческого корпуса в России и о том, как много чехов вступило в него. Он оживился, лишь когда подчеркнул в заключение, что в сербской армии революции не будет.
— Королевство сербское было и будет, чем бы ни кончилась война. Сербы, как это не раз доказывалось на деле, борются за свободу славян лучше, чем русские. Кто действительно хочет бороться против Австрии, тот получит лучшую для этого возможность в сербской армии. К тому же сербская армия примет чехов немедленно.
Он обвел взглядом все лица и нечаянно остановился на Слезаке.
Тягостную паузу нарушил Фишер.
— Но чешской армии мы нужнее!
— Были бы нужнее, если б она была. А когда ее создадут, — если только создадут, — сербы отпустят нас уже с надлежащими званиями и опытом. Сегодня же чешской армии нет, а сербской мы нужны. В ней не хватает офицеров даже для подготовки добровольцев.
Сзади поднялся ропот нетерпения, переросший в шум. Этот шум позволил отмолчаться тем, к кому эмиссар непосредственно обращался глазами.
— Много чехов, — продолжал эмиссар, привыкший к подобным сценам и потому не обращавший внимания на ропот, — много чехов из числа тех, кого безответственные люди заманили в Киев, перебежали к нам. Вы хорошо знаете все эти наши тыловые махинации: лучших людей хотели подчинить себе, заставляя их голодать. И вас, цвет чешской нации, хотели растворить в русской безграмотной массе, превратить чешских офицеров в бесправных русских пешек [210] . В нашей армии это невозможно. Сербия — упорядоченное государство. Сербский король всегда заботился и будет заботиться о своих офицерах. Он оценит нашу самоотверженность. Он присваивает нам звание рангом выше, чем мы имели в ненавистной Австрии. Он обеспечит нас и после войны. Каждый офицер может получить в Сербии землю. Но это, конечно, второстепенное. Не ради этого идем мы к сербам. Я — чех и с гордостью заявляю, что лучше буду сражаться вместе с мужественными сербами в регулярной государственной армии, чем с нашими штафирками из Киева или с каким-то революционным русским быдлом…
210
Первоначально в чехословацкие воинские формирования военнопленные офицеры австро-венгерской армии, чехи и словаки по национальности, зачислялись в большинстве случаев лишь в качестве рядовых или на правах вольноопределяющихся. Между тем в югославянских формированиях, испытывавших недостаток командных кадров, им гарантировалось сохранение воинских званий и получение офицерских должностей, а вольноопределяющимся — поступление в офицерские школы. Это, в частности, предопределило тот факт, что значительную часть добровольцев чехов и словаков в Сербском корпусе составляли бывшие офицеры и вольноопределяющиеся. Лишь после Февральской революции было получено разрешение русских военных властей сохранять прежние звания бывшим офицерам австро-венгерской армии, зачисленным в чехословацкие части.
Он помолчал, оглядывая безмолвствующих пленных.
— Тому, кто подаст заявление, дожидаться не придется. Через неделю, в новом обмундировании, он будет в Одессе.
Кадеты молча смотрели в пространство. Один только Фишер выдержал взгляд эмиссара.
— Кто знает Одессу? — спросил эмиссар.
Никто не ответил.
— Прекрасный веселый город… много военных…
Русский поручик что-то зашептал эмиссару и отвлек на минуту его внимание. Этим воспользовался Фишер.
— Мы все это знаем, — сказал он, — но мы уже подали заявления в чешскую армию. И верим, что теперь уж она будет скоро.
— Не будет, — убежденно возразил эмиссар, перестав слушать русского поручика.
Он отбросил погасший окурок и стал пожимать руки стоявшим в первом ряду. Многие поспешно и нетерпеливо попятились к дверям.
— Подумайте об этом, и кто надумает, может подать заявление. В эту канцелярию, господину поручику. Я завтра зайду еще попрощаться. У кого есть частные доверительные вопросы, спросите завтра. Кто подаст заявление, будет тотчас освобожден. Я вот, чех и славянин, просто не выдержал бы здесь. Наздар!
Кто-то резко распахнул двери, и пленные заторопились на улицу, отчужденно разделившись на группки. Только кадет Блага завел по дороге речь:
— Зачем нам идти в сербскую армию, когда надо создавать собственную, чешскую?
Горак выждал, когда все отойдут подальше, и преградил толпе кадетов путь.
— Позор! — воскликнул он. — Все же ясно! Давайте вступим в Дружину. На любых условиях! Чего дожидаться! А не то я, хоть один, да уйду к сербам!
Ему никто не ответил.
Слезак, сжав зубы и ослабев сердцем, шел позади всех к своему бараку. У самого порога он поспешно повернул обратно, услышав, как загалдели его товарищи, войдя в дом. Слезак хотел пойти обратно по опустевшей улице, но остановился, сделав несколько шагов: у него не было сил пройти под окнами «штабного» барака. Он вернулся. Русские часовые, дощатый забор да грязные поля стеснили его со всех сторон. И он стоял, охваченный чувством безвыходности пойманного зверя, которое лишало его сил. Его трясло от яростной злобы на кадетов.
Из комендатуры лагеря вышел эмиссар, на ходу застегивая шинель. Слезак съежился и двинулся прочь, словно бежал от него. Но он слышал за собой, все ближе и ближе, шаги эмиссара. Через некоторое время Слезак сдался, решив пропустить эмиссара вперед. Но тот узнал его, козырнул и, проходя мимо, дружески бросил:
— Зима-то здесь подлиннее пражской, а?
Слезак промолчал, но против воли пошел с ним рядом. Он чувствовал себя беспомощным, словно лист, упавший в безветренный день на дорогу и подхватываемый колесами всех проезжающих экипажей.