Лейтенант Томан пришел в лагерь военнопленных уже поздно вечером. Встревоженные и сгорающие от любопытства кадеты тотчас окружили его. Первое, что они заметили, был красный бант на его груди. Лейтенант Петраш скривился в усмешке:

— Что это у тебя? Откуда?

Лейтенант Слезак встал, как всегда, когда являлся Томан, и, набросив шинель, вышел, несмотря на поздний час. Томан не успевал отвечать.

— Правительство свергнуто… царь, кажется, тоже. Дума сформирует правительство для лучшего ведения войны…

— Не может быть, чтоб царя… — бледнея и растягивая слова, недоверчиво пробормотал лейтенант Фишер.

— Теперь новый царь [200] — Михаил Александрович…

— А кто это? — Фишер наморщил лоб.

Остальные молчали.

— Все это ошибка, — заявил стоявший в стороне Петраш.

— Не важно, кто царь… главное: да здравствует свобода!

Петраш, которого явно мало интересовали будоражащие новости Томана, вдруг набросился на кадетов:

— А вы чему радуетесь? Что значит свобода, когда война?

— Социалисты, наверное, все преувеличивают… — сказал Фишер.

— Вот именно! Социалистов не надо было и близко подпускать!

— Почему? — решительно спросил Томан.

— Удивляюсь твоему вопросу. Ты все-таки образованный человек. И то, что ты украсил себя этим бантиком, меня удивляет.

Петраш говорил с холодной иронической небрежностью. По лицу его бегали тени, отбрасываемые лампой. Томан покраснел от возмущения, но ничего не ответил.

С утра до вечера кадеты вчитывались в бесконечные столбцы московских газет, они знали их почти уже наизусть, и Томан не мог удовлетворить их любопытство своими скудными сведениями. Они жаждали новых сообщений и ярких красок. Им мало было читать или слышать одно и то же — о воле народа вести войну до победного конца, о крестьянах, которые теперь с энтузиазмом заваливают хлебом революционные города, о солдатах, которые только теперь торжественно клянутся до последней капли крови воевать за свободную родину.

Кадеты не помышляли о сне — им казалось, что стоит уснуть, как произойдут еще более неслыханные события.

Разошлись они только под утро. Томан с трудом убедил русских часовых, что имеет право выходить из лагеря в любое время, даже и ночью.

Тот день вплотную прижался к новому. Грань между ними была тонкой как лезвие ножа.

Фишер вскочил с постели, хотя никто его не будил, В комнате стояла тишина, напряженная до предела. Именно такая тишина и будит спящих.

У окна, залитого серым дневным светом, теснилась кучка растрепанных кадетов. Фишеру в одно мгновение все стало ясно. И все-таки он спрашивал всех подряд:

— Что там? Что происходит?

Широкая дорога, отделявшая ряд военных бараков от городских садов, была совершенно пустой. Такой же пустой, какой бывала летом перед грозой, когда все живое укрывалось и вихрь мел по улице одну солому с пылью. Как следует не проснувшись, Фишер не видел сначала ничего, кроме этой напряженной пустоты. Никто не удивился, когда в комнату ворвался Томан.

— Революция! — закричал он, задыхаясь с порога. — Родзянко… Милюков…

Растрепанные головы лишь на миг обернулись. Кадеты приняли сообщение молча. И сейчас же их нетерпеливые взоры устремились на улицу.

Теперь дорога вдали почернела и вспухла. Первое, что смогли они различить и что потом росло у них на глазах, обостряя нетерпеливое ожидание, были трепетные цвета знамен. Черная полоса расплылась еще шире, уже можно было различать и лица.

— Демонстрация!

— Революция! — взволнованно поправил Томан.

Смело высказанное слово вселило невольный страх.

И все-таки, кто был одет, выскочил на улицу. Перед домами уже стояли люди.

Капитан Гасек в «штабном» бараке только что спокойно засел за обычную работу. Он успел подписать жиденький рапорт и, отложив пожелтевший Meldung [201] , задумался над бумагами.

Dem ehrenr"atlichen Ausschuss zur Vorerhebung Berichterstattung und Antragstellung [202] .

Гасек вздохнул:

— Как трудно порой решить, куда отнести дело!

Поэтому сначала он взял последнюю бумагу.

Offiziersversammlung [203] .

Protokoll aufgenommen [204] …

И именно в эту минуту лейтенант Гринчук, который делил с Гасеком уютную комнату и в качестве адъютанта готовил все эти бумаги, ворвался к нему и совсем не по-военному ликующе заорал:

— Herr Hauptmann, ich melde gehorsamst… [205] царя нема!