Шрифт:
Зато Беранек, время от времени с угловатой бодростью прибавляя шагу и задирая подбородок, попыхивал трубкой, из которой сыпались на мороз искорки, и повторял, совершенно искренне довольный всем:
— А здорово мы откололи! Опять чехи себя показали!
Он сделался серьезным, только когда Бауэр хмуро сообщил ему, что на рассвете — выступать.
В уютных обуховских креслах последними, в ожидании саней, остались Шеметун, Грдличка и Мельч. Дом уже утих, величавость его опала, как пена на воде, и в этой тишине открывала свои водянистые глаза скука.
— Ах… да… хорошо было… Несмотря на запрещение…
Никто не ответил, и Валентина Петровна загрустила.
Подавив в стесненной груди зевок, она сказала:
— Теперь домой… и опять… одно и то же… Ох… Вы там, за границей, разве знаете! Да… Ах, боже… Милые мои, придет новый день… и опять… все то же и то же…
Она закрыла глаза.
— Пус-то… мертво… Ох-ох-ох! Боже мой…
И, вдруг взорвавшись, заговорила трезво и язвительно:
— Это чума, доктор! После — жажда сильнее! Скука будет жесточе. Милые мои! Дайте этому миру душу, душу! Доктор! Скажите мне все-таки, что же это такое? Все время чего-то хочется, только нового, чего-то совершенно нового! Чтобы от этого гнилья и старья… в душе и следа не оставалось…
«Это мы уже где-то читали», — подумал с циничной усмешкой Шеметун, и ему захотелось весело сплюнуть.
— Хоть переночуйте у нас!
— Нельзя! И так нарушений много.
Шеметун произнес это со злокозненной решимостью; с трудом поднимая веки, он посматривал на пылающие, чуть прищуренные глаза Валентины Петровны, на ее головку, откинутую в истоме под градом любезностей Мельча, и наклонился к ней с мыслью, весьма недвусмысленной: «Горишь, дамочка, горишь!»
Эта мысль обернулась потом беспричинной горечью, и с этой горечью Шеметун крепко уснул в кресле сном праведника.
Грдличка, беседовавший с Посохиным, только теперь дорвался до излюбленной темы — о фронтах, через которые он прошел. Как всегда, он забыл при этом обо всем на свете и с упоительной красочностью описывал какие-то удивительные военные эпизоды.
Зина, оставшись одна, сидела поодаль; в глазах ее еще не погас восторг, и мысли еще неслись на волнах музыки и дружного пения. Наконец, не вытерпев, она воскликнула:
— Ах, бросьте вы эту войну, надоела всем! Не хочу ее! Давайте петь романсы! Или… расскажите что-нибудь о Петрограде.
Слово «Петроград» вырвалось, очевидно, нечаянно, ибо как только она его произнесла, сердце ее сжалось.
Однако Посохин, обрадовавшись этому предлогу и призыву, охотно подсел к Зине:
— О, простите, — поклонился он со всей учтивостью, — мы и забыли о нашей даме! О чем, моя красавица, прикажете говорить? О Петрограде?.. Что теперь творится в Петрограде, моя дорогая, знает один господь бог. Ничего хорошего, конечно… Ах, пардон! Понимаю! Не о чем, а о ком, должен был я спросить… не правда ли, сердечко мое?
Я вас ждала С безумной жаждой счастья…Приятный голос Посохина склонялся перед ней с ласковым кокетством, но Зина поспешно прервала его:
— Нет, нет, нет! Или ладно… пойте, пойте!
Посохин начал другое:
На севере диком стоит одиноко…и все невольно, с ласковой нежностью, посмотрели на маленькую краснеющую и бледнеющую Зину. Посохин, закончив романс, вдруг воскликнул с шутливой страстностью:
Задушу я, любя, и с тобою умру…Зина нахмурилась:
— Что вы, что вы… — Но сейчас же вздохнула глубоко и, с глазами, влажными от растроганности, выпалила: — Господи, я все думаю, какие же мы все счастливые…
Валентина Петровна, незаметно, с горькой усмешкой скривила рот. Но теплота, устремившаяся к Зине из сердец остальных, заполонила уже всю комнату.
— Дурочка! — усмехнулась Валентина Петровна.
— Сидите, сидите, сидите! — набросилась Зина на Мельча, который хотел было подняться. — Я очень вас прошу! Нам так хорошо всем вместе… Разве скажешь, что вы враг?.. Жаль только нет с нами Володи…
В эту минуту души всех непритворно сомкнулись в теплый кружок вокруг Зины.
— И как все это странно! Как же это так, что вот вы явились издалека, из чужой страны, сюда, к нам? Вам-то, наверное, это и не снилось…
Все улыбались. Посохин с полушутливой важностью поднял палец и сказал глубоким басом:
— Судь-ба!
— А из вас никто от нас не уезжает?
— Нет, нет.
— Когда приедет Володя, мы снова соберемся, да?
— А если не приедет? Вот далекие люди явились, а близкие, может быть, и не явятся…