Шрифт:
Он смотрел на друга с презрением, однако руки у него тряслись.
Весь потный, он опустился на лавку, нечаянно сбросив шайку, и она с грохотом покатилась по дощатому полу. Гофбауэр испуганно подхватил ее. Оба прислушались, повернув лица к дверям и окну, а потом громко расхохотались и сели рядом на лавку.
— Я нынче за кусок мяса родного брата убью, — сказал Райныш и опять засмеялся, свирепости в его тоне не слышалось. — Герой! Ты что глаза вытаращил? Собачьего гуляша не пробовал? Даю тебе сегодня прощальный банкет. Сдирай шкуру! — приказал он Гофбауэру.
Пока тот отыскивал в куче своего тряпья карманный нож, Райныш поспешно оделся и осторожно вышел из бани. Вернулся он с солью, свежим хлебом и с плиткой черного прессованного чая. Он потратил на это все оставшиеся деньги.
В предвкушении горячего мясного блюда друзья расшалились. Балагуря, они отыскивали шайку, в которой сидела Елена Павловна.
— Это будет вместо пряностей!
Налили в шайку воду, поставили на горячие угли и стали в соленой воде варить собачье мясо. Печь обдавала их непереносимым жаром, пот лил с них ручьем, и в конце концов им пришло в голову раздеться донага. Они даже пару поддали, — вода в кадке еще оставалась, — и вымылись. Потом этой использованной водой тщательно вымыли окровавленный пол. Шкуру и все остальное сожгли в печи.
Хлеб разделили на две равных части, а одно местечко на лавке назвали праздничным столом. В жестяном помятом ковше, из которого поливали спины моющимся, поставили чай.
— А какая была! — весело воскликнул Райныш, ставя на лавку клокочущее варево.
Они уселись на лавку верхом друг против друга. Первые куски клали в рот со всей торжественностью. От радости они сделались как пьяные, то и дело выкрикивали:
— А ну, еще водички!
— Подошлите-ка сюда вон ту блондиночку!
Райныш с полным ртом запел:
Ты рай земной…И добавил от себя на какой-то неопределенный мотив:
Тепло, жратва — вот он, рай!— Как сказать! Что за рай без Евы!
— Для двух Адамов — две Евы!
— Хватило бы и одной!
Тщедушный Гофбауэр — кожа да кости — величественно раскинул руки.
— Полцарства за беленькое мыльце!
— Куда тебе, старый скелет! Что это на тебя сегодня наехало! Ну тебя! И вообще — что за царство? Здесь, брат, республика! К тому же я люблю черненьких!
— Тогда говори ты! За торжественной жратвой господа всегда произносят речи.
Гофбауэр встал и, надменно откашлявшись, сделал широкий жест:
— Голодные всех стран… соединяйтесь!
— И жрите!
От буйного веселья они уж и не знали, что бы им еще выкинуть, чтоб блаженство было полнее. Взяли две шайки, наполнили их теплой водой и уселись в них.
— Вот в этой она сидела! — закричал вдруг Гофбауэр. — Смотри-ка, смотри!
— Да нет! Вот где ее следочки! — отвечал Райныш.
Дружно пили из мятого жестяного ковша чай, пахнувший махоркой. Сначала ели жадно, но быстро насытились невкусным мясом и вскоре не в состоянии были даже глядеть на него. Осталось еще много.
— Это тебе завтра на дорогу, — сказал Гофбауэр.
Но Райныш, которого уже мутило от пресыщения, только рукой махнул.
— Возьми себе! Я с завтрашнего дня в первой же деревне буду есть по-человечески.
— Не возьму. Найдут — и начнется канитель, еще в убийстве обвинят.
— Тогда сожги! Будто это жертвоприношение Моисея богу.
Объевшись и согревшись, они легли на дощатый полок и уже из озорства поддали еще пару. Райныш стал икать.
— Мир праху ее, о господи!
Гофбауэр шлепнул его по бесстыдному заду.
— Итак, ваше величество, изволили нажраться?
— Да, передай, Иоганн, ее величеству, что ее высокородный супруг изволит ожидать свою блошеньку в опочивальне. И передай мою королевскую благодарность моему повару.
— Твой королевский голод был, государь, твоим лучшим поваром.
— Да. Жаль только, господа не оставили себе этого лучшего повара. С меня бы хватило обыкновенной кухарки.
— Короче говоря, кухарки, в достатке собак и таких вот тепленьких дворцов — тогда и в плену можно бы жить. Ну, у тебя-то с завтрашнего дня все это будет, а я уж и собачьего-то счастья не дождусь. Сдохну я к весне. Собаки и те жрать не станут.
— Н-да! — вздохнул Райныш.
Ему становилось очень плохо, и от этого даже в мысли о завтрашнем отъезде проникла тоска.
А Гофбауэра, несмотря на явно мрачное будущее, не оставляло хорошее настроение. Живот его, согретый изнутри чаем, а снаружи паром, пучило от мягкого хлеба. С озорством, какого Райныш от него не ожидал, он тужился и после каждого неприличного звука, оглядываясь, кричал: