— Крипнер!

И сказал Томану:

— От него-то вы не станете бегать! А мне безразлично, сердитесь вы или нет. Я вам прямо говорю, каков я ость. Люблю покой и прибыльную работу. Люблю спокойный мир больше, чем военные подвиги, и свое доморощенное ремесло больше, чем рискованную и всегда несколько комическую роль спасителя, а вернее — всего лишь политического поденщика на ниве национального движения. Может быть, я еще и трус — потому что меня наполняет счастьем мысль, что и сегодня, и завтра, и впредь я спасен от доблести сбесившегося, полоумного или пьяного солдата. При всем том каждой клеткой своего тела я чувствую себя здоровым. Люблю солнце, цветы, ненавижу грязь и кровь. Люблю молодые тела живых женщин и испытываю непреодолимое отвращение к окровавленным, смердящим мужским трупам. Хочу обрести свою мастерскую, свой Париж, Вену, Прагу, Шумаву, Альпы, море — и не хочу, чтобы вы своей истеричной игрой разорили мое гнездо, уничтожили плоды моей работы, которые не по моей вине материализованы в австрийских кронах. Вот так! Взгляните на меня: такой гнусный человек — и все же подлинный потомок гуситов!

К счастью, в эту минуту явился Крипнер, которого привел ретивый Слезак.

Крипнер оживил тяжелый мрак своей неуместной радостью. Но напрасно звал он Томана к себе в барак. Он жаловался на отношения, сложившиеся в лагере, сравнивая свое положение с тем, в каком прежде находился Томан. Ему бы тоже хотелось вырваться отсюда, куда угодно, на любую работу. Он с удовольствием пришел бы сегодня послушать доклад Томана, да не знает чешского языка, и к тому же собрание устраивалось исключительно для чехов.

Ржержиха, до сих пор враждебно слушавший его излияния, вынул руку из кармана и медленно проговорил:

— Да, но тут явное недоразумение, Крипнер…

Наступила пауза — Ржержиха злорадно наслаждался замешательством Томана, после чего с притворным легким удивлением продолжал:

— Как, разве вы не знаете, что ваш друг храбро переметнулся на сторону воинствующих противников Австрии?

— Как же так?

У Томана зашумело в голове — и вместе новая твердость вошла к нему в сердце.

— Да, — смело ответил он, решив во что бы то ни стало вырваться из этого круга, — наш долг — бороться за дело нации. Мы боремся против несправедливости и угнетения, но не против отдельных людей.

Он готов был с твердостью принять резкую отповедь Крипнера — но услышал лишь смех Ржержихи:

— Ну, ну, нечего извиняться перед нами…

Крипнер ответил не сразу и, как всегда, просто:

— Да тут и не за что извиняться… — Он поколебался. — Все ясно. Каждый угнетенный — прав. Разница лишь в том, что у меня-то нет этого права — или долга.

Никто не отозвался на эти слова, и он прибавил:

— Это — мужество, достойное уважения. Вы вступаете в Дружину?

— Нет! — порывисто и поспешно, так что все вздрогнули, выпалил за их спиной Слезак.

Они оглянулись на него, взволнованного, и он уже смущенно, мягче, но упорно повторил:

— Нет, нет, только не это!

Ржержиха захохотал и повернулся к Томану:

— Слышите, господин инженер? Не обманывайте своих людей! Руководитель должен с первого шага знать цель.

А Слезаку Ржержиха сказал:

— Ни к чему это, Слезак. Двери уже тихонько захлопнулись за перепуганными овцами.

В темноте не видно было лиц, но сама темнота напряженно ждала ответа.

— Так ли это? — снова заговорил Ржержиха. — Вы газеты читали? Тройственный союз опять одерживает победы. А впрочем, вы, может быть, найдете все-таки дело для своих людей…

Крипнер, не понимавший по-чешски, протянул Томану руку:

— Что ж, желаю тебе счастья. Не знаю, был бы я способен на твоем месте добровольно вернуться на войну!

Томан пожал ему руку с демонстративной, горячей, сердечной признательностью.

— Спасибо! Лично я, как и прежде — даже больше, чем прежде, — твой верный друг.

И он быстро ушел.

Кадеты с нетерпением ждали Томана. Без него их отвага томилась жаждой деятельности, ожидание отнимало силы. Тем не менее они сочинили проект письма, с которым думали обратиться к братским организациям в других лагерях. Письмо составляли сообща, но тревожило чувство, что не удалось найти нужных слов, чтоб выразить общую смелость. Слова громоздились друг на друга, пирамида росла, но все будто оставалась незавершенной.

Начали констатацией факта:

— «Мы создали чешскую организацию».

— Но этого мало!

— «Призываем всех чехов создавать подобные же организации!»

— Но и это не все!

— «Призываем их к организованной борьбе за свободу нации!»

— Розовые слюни! Надо определеннее…

— «К вооруженной борьбе против Австрии!»

С дружным воодушевлением закончили так:

— «Да здравствует свободная, независимая Чехия!»

Так добрались до подписей — и теперь только ждали председателя. Томаи чувствовал, что они в душе упрекают его.