– Не учите меня работать, я свое дело знаю. Я могу рассказать ей любой из вариантов моей судьбы, – что-нибудь да заинтересует ее.

– Вы должны разрушить образ Галиндеса. Эта девушка сделала из него идола. Так вот: из Майами она должна увезти в своем сознании только обломки этого идола.

– Это все?

– А что, вам мало?

– Вы плохо меня знаете, Робардс, или как вас там зовут. Я всю жизнь кого-нибудь изображал и иногда забываю, кто я на самом деле. Когда эта девушка уедет из Майами, она будет заниматься не Галиндесом, а мною: во мне есть то, что покажется ей превосходным материалом, и я великодушно готов пригоршнями бросать ей его.

– Что же это такое, чем вы обладаете в таком количестве?

– Память. Я был свидетелем взлета и последнего падения романтиков.

– А что, Галиндес был романтиком?

– Конечно. И я тоже. И вы. Мы все поставили на кон наши судьбы и позволили случаю распоряжаться ими.

– И все было просто игрой?

– Азартной игрой. Риск и страх. И я буду продолжать эту игру, пока смогу. Если бы вы видели, как я приручаю людей, из которых выуживаю всю информацию. Просто дрессировщик. Я заранее знаю, что они мне расскажут и что они в состоянии рассказать. И я знаю, что из себя представляет эта девушка: мне кажется, я знаком с нею давным-давно. Она относится к тому типу людей, что существовал всегда и всегда плохо кончал: простодушные, несчастные простодушные, увязнувшие в трясине собственного простодушия. Они не от мира сего: у них всегда все двери нараспашку – и в душе, и в домах.

Робардс взял со стола черную папку и протянул ее Вольтеру:

– Здесь все инструкции. Они уже разжеваны. Вы их выучите наизусть, а потом уничтожите. Можете идти. Вас проводят.

– Вы что, меня выпроваживаете? Одного?

– Вас проводят.

– Но я хотел бы, по крайней мере, посоветоваться с вами относительно того, какая роль в этом случае кажется вам самой подходящей. Вы знакомы с девушкой?

– Лично – нет. Но раскройте папку – там есть несколько фотографий.

Старик положил папку на колени и вытащил из-под груды бумаг, написанных на этом чертовом компьютере, фотографии Мюриэл.

– Типичная американка. Типичная университетская американка. Высокая, слишком высокая. Длинные ноги, маленькая голова, а может, так кажется, потому что голова у нее удлиненной формы. Где сделаны эти фотографии?

– Почти все в Испании, кроме нескольких – школьный выпускной вечер, университетский выпуск. Но нас интересуют те, что сделаны в Испании. На обороте каждой фотографии написано, где она сделана.

Вот Мюриэл в лесу, где-то в горах; она стоит рядом с овальным камнем, на котором что-то написано. Памятник Галиндесу на холме Ларрабеоде, Амуррио, провинция Алава, Испания. Мюриэл выходит из ресторана со смуглым молодым человеком, который строит ей гримасы, а она, смеясь, отворачивается. На обороте надпись: «У выхода из ресторана «Ла Анча», Мадрид. Мюриэл идет по улице. Около Архива Министерства иностранных дел. Мюриэл на мадридской Пласа-Майор. Она и не подозревает, что ее фотографируют. Вот она снова с тем же смуглым парнем: гуляют на Сан-Антонио, Мадрид.

– И это все? Почему вы не сфотографировали ее с людьми, с которыми она встречалась? Кто этот парень?

– Почитайте отчет. Ее испанский любовник. Работает в Министерстве культуры. Социалист, впрочем, умеренный. Мы не много знаем о ее встречах в Испании, но какие-то встречи у нее могли быть. В Испании все так перемешано: в социалистической партии полно бывших коммунистов, причем некоторые из этих бывших вполне могут оставаться в Коммунистической партии. Из ее американских знакомых нам известен ее бывший преподаватель, симпатизирующий красным; его мы уже нейтрализовали. Нам неизвестно о других ее связях, потому что за Мюриэл, пока к нам не поступил первый сигнал тревоги, ничего не числилось. Она переписывалась с баскским издателем из Витории, который сообщал ей, как найти басков, которые в свое время отправились в изгнание, да так и не вернулись. Кроме того, с губернатором Бургоса, который знаком с Вела Занетти, баскским художником, жившим в эмиграции в Санто-Доминго и оставшимся там. Начиная с этого момента, информации становится все больше, и когда мы попытались восстановить ее прошлое, перед нами возник классический образ американской исследовательницы, получившей грант на свою работу и использующей все преимущества нашей системы для своих исследований, – теперь ведь все называют «исследованиями».

– Она – красная?

– Судя по перехваченным разговорам – не совсем, по крайней мере, на сознательном уровне. Но она думает и ведет себя как красная.

– Ангел мой! Неужели такие люди еще остались? Как мне их жаль! Я чувствовал, что так и окажется. Как вы думаете, может быть, мне взять с нею тон дедушки – такого дедушки, о котором мы все когда-то мечтали? И даже я, хотя у меня было столько дедушек, сколько ролей мне довелось сыграть. В ваших архивах это все наверняка отражено.

– В наших архивах отражено то, что нам представляется интересным.

– Я скажу ей: «Деточка, не надо быть такой наивной. Галиндес принадлежит эпохе, когда все мы думали, что имеем право убивать. Он не заслуживает твоего сострадания. Кроме того, он был доносчиком, а грязнее этого ничего не может быть. Если кто и выжил в те годы, он вряд ли сохранил чистую совесть – ту чистую совесть, что бывает только у потерпевших поражение. Один кубинский писатель-эмигрант сказал: «Нет успеха, сравнимого с успехом изгнания», и лишь мы, те, кто остался в эмиграции – внутренней или просто в эмиграции, – сумели сохранить целостность своей личности, а только это и имеет значение. А после этого я расскажу ей все подробности работы Галиндеса на американские спецслужбы.