– Я могу сам прочитать это?

Лысый бросил ему листок бумаги, и Вольтер подхватил его на лету. Он придирчиво изучал его, поднеся к самому носу.

– Сегодняшние две тысячи пятьсот долларов могут завтра выглядеть совсем иначе. Я хочу, чтобы эта сумма индексировалась в зависимости от уровня инфляции.

– Нет проблемы, – ответил Робардс, опережая возможные возражения адвоката.

– Это все?

– Нет, тут есть кот в мешке.

– Дон Вольтер, это ваша самая удачная шутка.

– Очень остроумно, но я не люблю, когда в таком тоне говорят о моих животных. Вы тут пишете, что те из них, кто меня переживет, будут помещены в «Парке дель Буэн Амиго».

– Как вы просили, дон Вольтер.

– Но так, как тут написано, вы можете убить моих кошек.

– Мне это не особо интересно. А тебе, Генри?

– Я должен сначала на них посмотреть.

– Я хочу внести дополнение в этот договор. Я хочу, чтобы исключалась возможность убить моих несчастных кошек.

– Может быть, добавить слово «естественной», – «до их естественной смерти»?

– «Поместить переживших его домашних животных в «Парке дель Буэн Амиго», где им будет обеспечен уход до их естественной смерти». Да, пожалуй, так будет лучше.

– Вы хотите внести какое-либо особое условие, например, оговорить особое питание, прическу или маникюр для этих кошек?

– Вольтер, Генри не смеется над вами, но поймите: вы заставили нас составить настолько необычный договор, что он может войти в историю.

– Животных надо любить: это единственные невинные существа.

– Теперь все правильно, Вольтер?

Старик еще раз внимательно перечитал текст и одобрительно кивнул.

– От имени нашей фирмы подпишет Генри, у него есть право подписи.

– Я могу взглянуть на бумаги, удостоверяющие его право?

– Генри, покажи.

Лысый достал бумагу, которую Вольтер изучал еще добрых десять минут. Адвокату надоело смотреть на него выжидающе, и он занялся своими бумагами, а у Робардса был такой вид, словно мысли его где-то далеко-далеко.

– Я хочу, чтобы тут стояла круглая печать и чтобы ее поставили и на оригинал, и на копию.

Генри подписал оригинал и две копии, после чего поставил на каждом экземпляре печать.

– Один экземпляр мы подошьем в дело, другой – вам и третий для Федерального агентства по развитию.

– Теперь вы спокойны, Вольтер?

– Я продал свою непорочность за миску чечевичной похлебки.

– Мы уже в том возрасте, когда непорочность ничего не стоит. Поэтому вы должны радоваться, что сумели обеспечить себе ежедневную миску чечевичной похлебки до конца дней своих.

– Кошки, больше всего меня беспокоит судьба кошек. Я несу за них ответственность. Я всегда относился к ним как к домашним животным, и они очень избалованны. Им не выжить самостоятельно в этом городе. Я даже представлять себе такую возможность не хочу. Бедная моя Белая Дама!

Робардс едва заметно повел бровью в сторону Генри, и тот тут же вышел, легким наклоном головы попрощавшись с доном Вольтером, а старик ближе подвинулся к Робардсу и сказал вполголоса:

– Не умею я находить общий язык с новым поколением: у них в венах не кровь течет, а вода, и они все какие-то туповатые, это чертово компьютерное поколение. У них ни идей своих, ни принципов. В Майами таких полно, и хуже всех – кубинцы, родившиеся в Америке. Эти – фанатики, молодые нувориши. Говорят, что им предстоит построить новую страну, но все катится к чертовой матери. А уж я знаю, что говорю: я приехал в Майами, когда тут еще улицы не были заасфальтированы. Вы меня понимаете. Когда открываешь «Ежемесячник Майами», можно подумать, что мы тут как в раю живем, но это отнюдь не рай. Майами – самое нездоровое в Штатах, самое нездоровое и самое загорелое – чтобы скрыть болезнь. Здесь больше всего страдают от тучности, Робардс, потому что эти кубинцы, негры и гаитянцы жрут всякую дрянь и сплошные жиры. И здесь же больше всего умирают от голода и недоедания – те же самые негры и гаитянцы. И, конечно, СПИД – от засилья педиков и гаитянцев, про которых говорят, что именно они привозят сюда СПИД. А еще говорят, что власти не вносят гаитянцев в списки зараженных СПИДом, чтобы их не линчевали. А рак кожи? Сколько тут рака кожи у этих загорелых людей, которые загорают круглый год, особенно те, кто помоложе! Сколько их умирает, не дожив до сорока! В этом раю ничего нет, даже воды. На днях по радио сказали, что в 2000 году Флорида будет третьим штатом по количеству населения, но воды тут не будет совсем. А иммигранты едут и едут… И никто их не остановит, даже если весь полуостров оградить колючей проволокой и пустить по ней ток.

– Какой вы пессимист, дон Вольтер.

– Я устал. И хотел бы заняться чем-нибудь другим.

– Уехать из Флориды?

– Нет. Сменить клиентуру. Мне осточертело все время иметь дело с кубинцами и гаитянцами. О них и так уже все известно. Кубинцы никакой загадки из себя не представляют: они тут хозяева или будут ими, а гаитянцы станут им прислуживать. Это будет лет через десять-двадцать. Об идеологии тогда все забудут, и не будет никакого смысла содержать авианосцы около побережья Кубы или Гаити. Все уже всем известно. И мое неизбежное общение с ними – просто рутина.

– А чем бы вы хотели заняться?

– О, если бы мне поручили колумбийцев или боливийцев! Но только птиц большого полета. У меня достаточно культуры, чтобы общаться с элитой наркоторговли, а не с их подручными, всяким сбродом, жестокость которого не знает себе равных. Эти типы всегда готовы переметнуться. Колумбийские и боливийские богачи приезжают в Майами и отсюда, издалека, следят за своим бизнесом и за всякими там повстанцами, которые готовы наложить руку на их добро. Они все тут, в своих домах вдоль залива Бискейн, где туалеты отделаны золотом; тут, со своими изумрудами и кокаином. Я бы хотел бывать в их особняках на проспекте Брикелл, и я бы не ударил там в грязь лицом, потому что я хорошо воспитан и всю жизнь был сеньором. Я устал от дешевого сброда и хотел бы заняться дорогим сбродом. Центр залива Бискейн – это центр борьбы за власть между еврейским Майами, Палм-Бич и Майами богатых латиносов. Здесь – средоточие контрабандной торговли всем, чем угодно, а старому Вольтеру по-прежнему поручают заниматься какой-то мелочью. Победят, в конце концов, богатые латиносы, особенно если они к тому же и евреи. Они уже поднимают голову, как этот сумасшедший Эстрелья, который, выступая по телевидению, всегда говорит по-испански, упорно отказываясь говорить по-английски и насмехаясь над американцами: он во всеуслышание заявляет, что Майами до появления здесь кубинцев было захудалой деревней. Возможно, но спокойной деревней. Вы не бывали в Майами до нашествия этих типов?