– Костя, посмотри!
– Максим Савушкин взмахнул рукой, в которой была зажата газета.

– Что там?
– присаживаясь к окну, спросил я.

Есаул расположился напротив и, заглянув в газету, сказал:

– Пока мы на Кавказе сидим, в стране такие события творятся, что сам черт ногу сломит. В Питере власть захватили какие-то большевики, а правительство теперь называется Совет Народных Комиссаров. Было восстание юнкеров, которые ожидали подхода Краснова, но оно закончилось неудачей. Юнкера захватили Госбанк, гостиницу "Астория" и телефонный узел, и на этом все. Потом большевики загнали их по казармам и училищам, пообещали их распустить, если те сдадутся, а когда те сложили оружие, всех расстреляли. Представляешь, восемьсот мальчишек погибло.

– Представляю.

– Так мало того, - разошелся есаул, - Москва теперь тоже под ними.

– А что Краснов?
– спросил я.
– Почему не помог юнкерам?

– Его на Пулковских высотах встретили, с ним только семьсот казаков, а против, десять тысяч Петроградского гарнизона, моряков и каких-то непонятных красногвардейцев.

– И все это в газете?

– Нет, - помотал Савушкин головой, - это мы у одного из телеграфистов узнали, а в газете Декреты о Мире и Земле.

Есаул передал мне газету, и глаза заскользили по строчкам. Итак, СНК - Совет Народных Комиссаров, Временное Рабочее и Крестьянское Правительство до созыва Учредительного Собрания. Состав: председатель - Ленин, нарком иностранных дел - Троцкий, нарком внутренних дел - Рыков, просвещения - Луначарский, труда - Шляпников, земледелия - Милютин, торговли и промышленности - Ногин, финансов - Скворцов-Степанов, по делам национальностей - Сталин. Хм, ни одной знакомой фамилии, и только Ленин с Троцким мелькали где-то на страницах газет в связи с неудачным февральским переворотом. Дальше, утвержден новый ВЦИК, постоянно действующий орган государственной власти.

Не то, переворачиваю страницу и вчитываюсь в текст Декрета о Мире. Надо же, "мир без аннексий и контрибуций", и перемирие сроком на три месяца. Как же, разбежались вам немцы мир подписывать. Пока они сильней, о мире разговора не будет. Сейчас перед ними никого, Западный фронт развалился раньше нашего, Кавказского, и хоть до самой Москвы иди, остановить их практически некому. Опять же союзники, сволочи еще те, сами себе на уме. Наверняка, рады радешеньки, что империя на ногах не устояла, но и жалеют, что Россия из войны выходит, а германцы могут свои освободившиеся силы с востока во Францию перебросить. С нашей стороны, тех, кто честно воевал, этот Декрет мерзость, поскольку нас лишают всего того, что произошло с нами за эти три года войны. Бог с ней, с воинской славой, но эта писулька предавала забвению смерть миллионов погибших в Великой войне и получается, что они гибли зазря, не за Веру и Отечество, а всего лишь за бывшего царя гражданина Романова.

Следующая страница, Декрет о Земле. Отмена частной собственности на землю, запрет на продажу ее, аренду или залог, конфискация инвентаря и полная национализация земли государством, то есть большевиками. Примерно такая же программа была у левых эсеров, вот только те хотя бы выкупить землю предлагали, а эти, раз, и все наше. В итоге, поддерживается община, но никак не частник. Да, дела творятся небывалые и немыслимые, и если эти Декреты начнут претворяться в жизнь, то кровавой бани не избежать.

Вернув газету Савушкину, задумался, а тот, спустя минуту, спросил:

– Что на это скажешь, Костя?

– Гражданская война будет, Семен.

– Она уже идет, - есаул свернул газету вчетверо и спрятал ее в карман своей строевой шинели, на которой все еще красовались старорежимные золотые погоны.

По проходу нашего купейного вагона прошелся проводник и до нас донесся его зычный бас:

– Тихорецкая! Тихорецкая!

Посмотрев на Савушкина и пластунов, сказал:

– Вот и моя станция, будем прощаться, казаки.

– Возьми, - быстро нацарапав химическим карандашом в блокноте свой адрес, есаул протянул мне лист бумаги.
– Думаю, что еще встретимся.

– Обязательно встретимся, - забрав листок, взял в левую руку свой чемодан, пожал пластунам и есаулу руки, и направился на выход.

Жаль, встретиться с есаулом нам более не довелось. На границе Кубани и Дона, на станции Кущевская, его золотые погоны приметили солдатики из революционеров, которые стояли там для того, чтобы не пропускать к генералу Каледину офицеров, идущих на его призыв. Они бросились на погоны есаула Савушкина, как стая охотничьих собак на зайца, и через десять минут, жизнь бравого донца, прошедшего не через одну жестокую схватку, закончилась у стенки железнодорожного пакгауза.

Порядка не было, а был полный разброд и шатания. Я неспешно двигался по Тихорецкой, и не узнавал ее. Ничто теперь не напоминало прежнего образцового порядка. Облик узловой железнодорожной станции почти не изменился, а вот люди, от тех, которых я помнил раньше, отличались сильно, и это мне не нравилось. Куда ни посмотри, или местные машинисты стоят не работают, семечки себе под ноги сплевывают, либо группки грязных и давно небритых солдатиков, в серых шинелях без погон, шныряют.